— Михалыч, свои ноги доставай, – хихикал Бочаров.
Красный от напряжения мастер смотрел волком, но молчал, чтобы не сбить дыхание. Молоденькие контролёрши кланялись столь усердно, что под шёлком зелёных штанов вырисовывались трусики. Пашкин сосед, старая перечница, не спускал с них глаз.
— А теперь, – несколько успокоился диктор, – перейдём к бегу на месте.
— Раз–два, раз–два! – веселился регулировщик, шлёпая разбитыми тапками, как тюлень ластами. Подошва одной отвалилась и была прикручена синей изолентой.
Васька Плотарев, забыв о пенсии, глазел на Евдокимовну, огромные грудищи которой вошли в резонанс от бега на месте.
Под финальные аккорды репродуктора, словно опереточные герои, появились неразлучные Паша и Чебышев.
Лёшина бородавка лучилась счастьем. Схватив пинцет и распространяя запах чего‑то странного, он стал бубнить мотивчик, прикручивая отвёрточкой винт.
— Чего такой довольный?
Не ответив на мой вопрос, игриво запел вполголоса:
— Кто‑то с кем‑то сделал что‑то, ой–ёёё–ёй, – притопывая в такт ногой.
«Как бы вам с Пашкой мастерюга чего не сделал», – безразлично пожав плечами, занялся редуктором.
Лёша уже стал приплясывать на месте:
— Где‑то что‑то у кого‑то, ой–ё-ё–ё-ёй, что‑то с кем‑то сделал кто‑то, ой–ё-ё–ё-ёй. Неизвестно – где, когда, только нам пора туда, ля–ля–ля–ля», – распевал чуть не во всю глотку песенку из мультфильма.
Вспомнив, где находится, замолчал, но внутренний голос, видимо, продолжал музицировать, потому что через пять минут раздалось опять:
— Кто‑то с кем‑то сделал что‑то, ой–ё-ё–ё-ёй.
— Тьфу, привязалась! – стал бороться Чебышев с внутренним голосом.
Наступила тишина.
«Чем же это несёт? – принюхивался я. – То ли растворённой в ацетоне калошей, то ли разведённой на керосине нитрокраской».
Из плотно сжатых Лёшиных губ меж тем снова начала прорываться мелодия. Однако внутренний голос пошёл на компромисс, потому что теперь Чебышев с серьёзным видом торжественно бубнил, перевирая слова:
— Если кто‑то у кого‑то где‑то что‑то, – значит с ними нам вести незримый бой, так назначено судьбой для нас с тобой – служба дни и ночи. Тьфу, зараза!
— Информация к размышлению! – зачем‑то глубокомысленно произнёс я, продолжая соединять молоточком трибку с колесом.
Незаметно подошло время обеда. Кто принёс с собой – побежали занимать очередь в домино, остальные поплелись в столовую.
Трёхэтажную заводскую столовую я посетил ещё вчера. Обеды – игра в лотерею: иногда съедобно, иногда нет. На первом этаже почти без очереди брали комплексный обед за шестьдесят копеек. На втором – огромная толпа имела право выбора. Третий этаж – для белых людей, обедали по талонам язвенники и начальство. К белым людям, увы, не относился, к тому же испытывал патологическую ненависть к очередям, поэтому пошёл на первый. Здесь уже сидело несколько наших.
К первому этажу следовало терпеливо привыкать. И даже привыкшие, сообразно предлагаемой пище и душевному настрою, находили новые детали для обсуждения.
Одну стену столовой разрисовали на темы русских народных сказок: терема, золотые луковки церквей, мохнатый и очень тощий леший из‑за дерева заглядывал вам в тарелку. Другая стена была покрыта персонажами армянского эпоса. На фоне снежных вершин два счастливых охотника, ступая шаг в шаг, несли палку с привязанной антилопой, напоминающей задрипанную корову. Неподалёку от них расположились у костра весёлые горцы: один работает вертелом – жарит козу, другой – вытянув губы трубочкой и подняв огромный рог, наполненный вином, балдеет от русской красавицы с противоположной стены… Тут‑то и крылась бездонная пища для размышлений…
Обедая, народ решал уйму вопросов: пользовал ли уже армян боярыню, видневшуюся в окошке терема, или только собирается? А может, она живёт с лешим? Или леший с армяном? А может, у них шведская семья? Разглядывали валявшиеся пустые кувшины и результат попойки – двоих танцующих лезгинку горцев с вытаращенными от напряжения глазами, что тоже наталкивало на размышления – можно ли плясать после такого количества пустой посуды.
Оказалось, «эпосную» половину делала бригада калымщиков–армян, видимо, в момент сильнейшей ностальгии.
Заев поведал мне в курилке, что ходит на первый этаж лишь когда у него нет опохмелиться. «Поглядишь на счастливых людей, и вроде легче становится…» Он‑то точно знал, что леший страдает с похмелья, раздумывая, как бы спереть у гор–цев кувшинчик. У меня же имелось другое соображение – мохнатый лесной житель элементарно хотел жрать.
Взяв поднос с обедом, сел спиной к лешему – вчера обедал, глядя на него, и страдал от жалости: хотелось пригласить за стол.
После обеда в цех шёл не спеша, с удовольствием вдыхая чистый осенний воздух. День выдался тихий, безветренный; нежно пригревая, светило солнце.
«Сейчас бы по лесу побродить», – мелькнула мысль.
Впереди, покачивая бёдрами и делая вид, что не обращает внимания на взгляды, гордо шествовала Мальвина. Догнав её, неожиданно взял за руку. Вздрогнув, она обернулась:
— Привет! – заулыбалась, увидев меня. – Так на работу не хочется, правда? Ну как ты? – спросила и терпеливо слушала, красиво изогнув шею.
Когда поднимались по лестнице, меня снова обдало жаром от вида её стройной, чуть полноватой ноги, которая, словно дразня, то показывалась из глубокого разреза, то снова пряталась.
К вечеру я собрал восемь редукторов, обскакав даже учителя.
4
В конце рабочего дня табельщица, которую каждые полчаса бегал высматривать Пашка, принесла аванс. Производственные работы были моментально свёрнуты. Женщинам срочно понадобилось в магазин. Большинству мужчин – тоже. Мастер растерял свою важность и орал до посинения, оставляя участок работать сверхурочно:
— Конец месяца, конец, конец, конец… – бормотал он, как полоумный.
— Конец твоей премии! – позлорадствовал Пашка за спиной мастера.
Уяснив, что сегодня в пролёте, Михалыч, злорадно дёргая раздвоенным носом, разнёс талоны на завтра. Первый торжественно вручил Пашке.
— Ничего!.. Субботу с воскресеньем повкалываете, – буркнул он.
В раздевалке шум и толкотня стояли невообразимые, хотя играть в домино никто не собирался. У зеркала, в стороне ото всех, сосредоточенно колдуя над причёской, устроился мечтательный Плотарев. Длинные, жидкие волосёнки его служили окантовкой абсолютно лысого черепа. И он, как профессиональный рационализатор, придумал перебрасывать остатки шевелюры на макушку, невероятно закручивая жиденькую прядь и тем маскируя плешь. С довольным видом повертев головой слева направо, повернулся спиной к зеркалу и, встав на цыпочки и изгибаясь, попытался рассмотреть укладку на затылке. Позыркав по сторонам, надел шляпу и замурлыкал какой‑то мотивчик.
— Чего мучается человек? – пустив воду, стал намыливать руки Пашка. – Клал бы мочалку под шляпу – и порядок…
Оглянувшись на него, Плотарев моментально исчез.
— Серый! – обратился ко мне Пашка. – Как насчёт боевого крещения?
— То бишь доблестно сразиться с зелёным змием? У меня только пять рублей, – вздохнул я.
— Было бы желание! Не хватит – добавим. Свои люди – сочтёмся.
— Заманчиво, конечно, – соображая, ответил я.
Прикинув «за» и «против», согласился:
— Замочу змеюгу… А куда пойдём?
— Будь спок! Место есть, – поднял вверх большой палец.
— Не компрометируйте меня, – чуть повернув голову в нашу сторону, сквозь зубы шептал Чебышев, – сзади идите, опять скажут: с молодёжью связался.
— Вот чудак, – добродушно бурчал Пашка. – Если домой без задних мыслей идём – можно рядом, если на дело – иди сзади. Все уже давно всё поняли, кроме него, конечно.
Специфический отдел магазина напоминал улей. Только, в отличие от пчёл, – прилетали пустые, а улетали затаренные.
— Фьюи! – свистнул Пашка. – Товар народного потребления в чести, хоть какие законы выпускай. Чего дают?! – неожиданно схватил перепугавшегося маленького мужичка в фуфайке, забормотавшего о неимении двадцати копеек. – Да не нужен мне твой двадцульник. Завезли чего, спрашиваю?