— Конечно, где же мне еще быть? Где еще могу я заработать на жизнь? — Но и эта патетическая нотка успеха не имела. Она его не слушала.
— Знать, что вы здесь,— это так помогает жить! Вы не знаете, где найти сенатора Тафта?
Бэрден сказал, что он об этом не имеет ни малейшего представления.
— В его канцелярии мне сказали, что он в зале заседаний. Вы, конечно, видели результаты последнего опроса? — Ее глаза, ищущие сенатора Тафта, смотрели мимо него.
Бэрден покачал головой и воровски высвободил одно запястье.
— На Тафте остановили свой выбор практически все республиканские лидеры, а это означает, что он наверняка станет кандидатом в президенты.
Она нахмурилась, когда в сопровождении какого-то ирландца мимо прошествовал приземистый улыбающийся сенатор Маккарти.
— А как же генерал Эйзенхауэр?
— У него нет никаких шансов,— решительно отрезала Айрин.— Они его не любят, и я его не люблю. Вы читали, что написал о нем вчера Гарольд Гриффите? Даже
он
отвернулся от Эйзенхауэра, а вы знаете его пристрастие к военным.— Меня ждет Питер Сэнфорд.— Бэрден высвободил второе запястье.
— Comme il est mechant[69],— сказала она весело.— Вы должны как можно скорее навестить меня: мы будем пить чай a deux[70].— Она многозначительно улыбнулась и потрепала его по щеке своей изящной лапкой.— Но только после января: до тех пор я ангажирована.
Питер сидел один в приемной, читая книжку в мягкой обложке, которую он с виноватым видом запихнул в карман при появлении Бэрдена, но с таким расчетом, чтобы сенатор успел заметить ее название, это были «Статьи федералиста»[71]. Бэрден уже замечал, что с тех пор, как началась война, интерес к прошлому Америки пошел на убыль, во всяком случае вне академических кругов. Для большинства история начиналась теперь с Нового курса, и всякое упоминание о старой республике вызывало нескрываемое раздражение у тех, кто стремился к реформам в настоящем и к совершенству в будущем,— категория людей, к которой Питер явно не принадлежал.
— Где миссис Блейн?
— Сказала, что уходит завтракать.
— Я всеми покинут. Вы видите меня среди руин Карфагена. Задумайся о моей судьбе, и ты поймешь, что только последний день может быть счастливым.
— У вас меланхолическое настроение,— понимающе улыбнулся Питер и вслед за Бэрденом вошел в кабинет. В центре его стоял огромный ящик, наполовину набитый книгами.
— Вы же пробудете здесь еще три месяца...
— Ну и что...— Бэрден развалился на кожаном диване.— Я хочу уйти незаметно, воровски, постепенно. И в тот день, когда истечет мой срок, я исчезну так, что этого никто не заметит.
— Вы боитесь жалости?
— Разве я один этого боюсь?
— Жалости не боятся женщины. И некоторые мужчины.— Питер показал Бэрдену газету, раскрытую посередине.— Вот он, ему рассказывают о результатах выборов.
Бэрден без всяких эмоций посмотрел на фотографию. Клей в форме полковника пожимал руку генерала Макартура, который торжественно поздравлял «новоизбранного сенатора». После утверждения его кандидатуры в июне полковник Овербэри отбыл в действующую армию в Корее. Фронтовой офицер Первой американской механизированной дивизии, полковник Овербэри отказался вести предвыборную кампанию, заявив, что «народ моего штата уже знает, на какой позиции я стою. Как солдат, я не вправе сказать что-либо, кроме того, что грязное дело нужно довести до конца, и я в меру своих скромных сил делаю все возможное».
Бэрден выпустил из рук газету.
— Он выиграл.— Пожалуй, это было одновременно и самое меньшее, и самое большее, что он мог сказать.
Питер кивнул; его огромное тело едва умещалось в кресле-качалке.
— С его стороны это было гениальное решение — вернуться в армию. Будет смешно, если он станет теперь настоящим героем только для того, чтобы опровергнуть твою статью.— Бэрден поймал себя на нелепом ощущении, что ему хочется нападать на Питера и защищать Клея.
— К счастью, до этого не дойдет. Большую часть времени он проводит в штабе, но кто узнает об этом? Особенно после всех тех фотографий, где он запечатлен в бою. Очевидно, он собирается оставаться в Корее до января. И тогда, овеянный славой, он вернется, чтобы занять свое место в сенате.
— Из него получится хороший сенатор.— Бэрден почти верил тому, что говорил.
— Хороший?
Недоумение Питера раздражало Бэрдена.
— Да, хороший. Он честолюбив и поэтому должен быть хорошим.
— Или по крайней мере не быть особенно плохим.
— Он, конечно, будет усердным...
— Или делать вид.
—
Это
— Для себя самого.
— Это естественно.
— Тогда мне бы хотелось, чтобы нами правили неестественные люди.
—
Управляли?
В этом доме никто не управляет! — взорвался Бэрден. Наконец он сказал правду.— Это никому не по плечу. Когда я впервые пришел сюда, сенатор, который хотел что-то осуществить, мог добиться успеха, если проявлял должное старание. А теперь? Мы голосуем «за» или «против», и эти наши «за» и «против», как правило, можно совершенно точно рассчитать заранее. Хочешь верь, хочешь нет, но действительно было такое время, когда законодательство исходило от конгресса. Я сам когда-то написал закон, ставший законом страны. Теперь же мы получаем законы готовыми — работа тысяч юристовв
сотнях учреждений,— и никто здесь даже не читает того, что мы одобряем или отвергаем.— Это никому не по плечу.
— Именно.
Питер не хотел примириться с этой мрачной точкой зрения.
— Отдельные сенаторы кое в чем еще обладают властью. Клей будет иметь власть.
Бэрден покачал головой:
— Но не в сенате. Здесь он будет еще одним «за» или «против», сенатские лидеры заранее будут знать, как он проголосует.
— Надо, пожалуй, отказаться от всей системы.
— Мы уже от нее отказались,— сказал Бэрден.— Мы живем теперь под диктатурой президента и проводим периодические референдумы, которые позволяют нам сменить диктатора, но не диктатуру.
— Но, пожалуй, это единственный способ управлять таким обществом, как наше.
— Я бы постыдился так думать. Но ведь я консерватор, что естественно в мои годы.
— Мы все называем настоящее постыдным, хотя в прошлом тоже было не лучше,— мрачно заметил Питер.— В этом я убежден.
— Ну что ты. Лучшие времена были.
Бэрден поднялся навстречу брошенному ему вызову, вспомнил битву при Шайлоу, хотел сказать о генерале Ли и Линкольне, но Питер не желал этого слушать. Он прервал Бэрдена:
— Нами всегда правили обезьяны, и наши жалобы — это просто мартышкина болтовня...
— Нет! — Бэрден поразился собственной горячности.— У нас был наш золотой век.— Он показал на портрет Джефферсона над камином.
— Согласен, он был недолог и, как и все человеческое, пошел прахом, и в этом некого винить. Жизнь нами располагает, и ни твои мартышки, ни обезьяны не несут за это ответственности. Добро случается редко, и все тут, хотя большинству из нас нелегко с этим примириться.
— Золотого века никогда не было,— упорствовал Питер.— Золотого века никогда не будет, и сущий идеализм думать, будто мы можем быть другими, нежели есть сейчас,— ликовал Питер в своем отчаянии.
Бэрден вздохнул, это состояние было ему слишком хорошо знакомо.
— Что же, скажем тогда так: были некогда в нашей истории времена, когда несколько влиятельных людей хотели сделать жизнь лучше, в отличие от сегодняшнего дня, когда важны стали только деньги...— Он замолчал и улыбнулся.— Но каково бы ни было положение вещей в прошлом, настоящем или будущем,
ты,
как и я когда-то, стремишься сделать его лучше. Если бы ты и в самом деле был таким пессимистом, ты не затеял бы издания «Американской мысли» и тебя не занимало бы в данный момент ничего, кроме удовольствий.