Нурча зарделась, так пристально я смотрел на нее. В самом деле, вылитая Энеш, такая же красавица.
Кажется, прошлой зимой у нас испортился телефон, и я, как обычно, отправился к Посалаку. Дверь открыла нарядная, чуть располневшая Энеш. Она радостно поздоровалась, заулыбалась и провела меня в комнату, где стоял телефон. Тут я увидел Бике. Сначала я ее не узнал, так сильно она изменилась. Длинноногая, высокая, узкая в талии, с громадными глазами, она показалась мне совсем взрослой.
Я набрал помер, по он был занят.
— Как ты выросла, Бике, еле узнал тебя, — признался я. — Давно не видел, подумал, уж не продали ли тебя? — нескладно пошутил я.
— Вай, товарищ учитель, — насмешливо взглянула на меня Бпке. — Неужели ваша ученица такая слабохарактерная, что позволит продать себя?
— Откуда мне знать, — подхватил я разговор, — ведь бывают вот такие же, как ты, смелые, искры глазами мечут, а смотришь, и они попадают в ловушку. Не только за девушку, за себя становится обидно. Ведь учим мы их не только таблице умножения. И не только стихи наизусть читать. Верно?
Бике лишь взглянула на меня искоса. Может быть, приняла мои слова на свой счет?
Интересно, как сейчас живет Бике? За дочерей Посалака и Гумры я спокоен — в этой семье на удивление все хорошо и приятно. А как живется Бике с Гогерчин, дочерям Мусы и Огулнияз? Что их ждет?
Не хотелось, как всегда, уходить от Посалака, но пора и честь знать. Вышел из подъезда, смотрю, стоят Акджагуль с сыном и Огулнияз. Я очень удивился. Что у них может быть общего?
Мальчик подбежал ко мне. Я подхватил его на руки.
— Не понимаю, сосед, — ревниво заговорила Огулнияз, — почему вы так привязаны к Посалакам? Никакие могу себе объяснить этого. А вот наши сыновья так давно дружат…
Я с удивлением взглянул на своего малыша: ему всего шесть, а сын Огулнияз учится в пятом классе!
— Не грех бы и нам подружиться! — верещала Огулнияз. — Думаю, Гумры вас ничем, кроме чая и всяких сплетен, не угостит.
— А нам и не нужно ничего, правда, сын? — Я подкидывал Гельдишку, ловил его, он весело смеялся и болтал ножками.
— Зашли бы, — с удивлением уловил я в голосе Огулнияз просительные нотки. — Напою вас чаем. Для Какова я сегодня меду купила!
Вот случай, подумал я, познакомиться еще с одной семьей да заодно узнать, что происходит с моими бывшими ученицами Бике и Гогерчин. На следующий же вечер я отправился к Огулнияз. Мне долго не открывали, за дверью слышалось сдерживаемое сопение. Только после того, как я дважды назвал себя, дверь приотворилась.
Должен признаться, встретили меня радушно.
— Заходите, заходите, — суетилась хозяйка. — Не обращайте внимания на замки, у городской жизни свои законы. Это в ауле никому бы и в голову не пришло запираться.
— Конечно, — поддержал я ее. Мне сразу стало неловко и неуютно.
— Поздно не гуляйте теперь, сосед, — вместо приветствия сказал Муса. — Тут такие дела творятся, а вы еще молоды, вам еще жить и жить.
— Да, да, — подхватила Огулнияз, — не слышала насчет убийства, а вот ограблений сколько угодно. Да что далеко ходить, в доме напротив вчера ночью квартиру ограбили..
Я незаметно оглядывался. Квартира Мусы точно такая же, как наша. Только почему-то открыта одна комната, остальные, похоже, заперты. Неужели вся семья ютится в одной комнате? Сачак[33], лежащий на кошме, истерт и разорван, а грязная посуда скапливалась, наверное, целую неделю.
— Я и не думала, что вы так скоро к нам зайдете, — стала оправдываться Огулнияз, — думала, успею убраться.
Она торопилась навести чистоту: вытерла пыль, унесла на кухню грязную посуду, а теперь подметала пол. Тучная, грузная, она двигалась медленно, задыхалась. Мне стало жаль ее.
— Почему вам дочери не помогают? — нарушил я молчание, воцарившееся в комнате.
— Ай, я привыкла сама все делать, — улыбнулась хозяйка, унося совок с мусором и веник. Через минуту она снова стояла напротив меня. — Сейчас собственноручно заварю вам чай. Самый настоящий, тридцать четвертый номер. Муса, подай подушку соседу, — бодро распоряжалась она. От ее смущения не осталось и следа. — Нет, лучше я сама принесу. Оттуда!
За короткое время комната преобразилась. Передо мной с хрустом легла скатерть с ромбами и квадратами. Не успел оглянуться, как на скатерти появились совсем новый чайник, красивые пиалушки, конфеты, печенье.
Все эти превращения, по-моему, удивили Мусу чрезвычайно, он не отрывал глаз от неожиданного угощения и глотал слюнки.
— Смотри-ка, расщедрилась как сегодня! — с улыбкой посмотрел на жену.
— Не нужно беспокоиться, — сказал я.
— Никакого беспокойства, сосед, — важно ответила Огулнияз. — У меня характер такой. Я не устаю, когда ухаживаю за гостями. Не из тех, кто после хвастается всяк и каждому на улице и в магазине: "Я то сделала!", "Я это сделала!" Чай, тридцатьчетверка, совсем как повидло! Пейте, пожалуйста, приятного вам аппетита. — Она не сводила с меня глаз. — Как повидло, честное слово. А знаете, недавно ваш сыночек приходил к нам. Каковджан пригласил его по моей просьбе. Я их усадила рядом и обоих супом накормила. С удовольствием ели, надо сказать. А сейчас у Какова горло болит, уже два дня мальчик хандрит. Приходится покупать ему молоко. Ежедневно — бутылку молока! Знающие люди говорят, если в стакан горячего молока положить ложку меду и заставить больного выпить, простуду как рукой снимет.
Сегодня я уже на базаре побывала, купила стакан янтарного меду.
— И очень хорошо сделали. Молоко с медом не повредит и совершенно здоровому горлу, — подтвердил я.
— Дай-то бог, чтобы помогло, — в ее голосе звучала искренняя обеспокоенность. Какая она, оказывается, заботливая мать! — Поскорее бы выздоровел мой сынок, уж я ничего для него не пожалею. Берите конфеты, берите, пожалуйста. Пейте чай, — говорила она, но у меня почему-то совсем пропало желание пить чай.
— Спасибо.
— Не стоит. Пейте, пейте, чай нетрудно вскипятить. В любое время, когда захотите, приходите, не стесняйтесь. Вы оба с женой работаете. И вероятно, не всегда вас ждет свежий, горячий чай, не так ли?
— Бывает, — нехотя произнес я.
— Говорю так потому, что знаю ваше положение. Часто сразу после работы спешите к Посалаку. Когда я вижу это, мне становится жаль вас. А эта женщина, я про Гумры говорю, вместо того чтобы поскорее поставить перед вами чай, занимает пустыми разговорами. Слава аллаху, мы-то стараемся избегать всяких сплетен-пересудов. А эти… — Огулнияз вздохнула, — абсолютно все, мужчины-женщины, большие-малые, жить без сплетен не могут. Бывают же такие завистливые люди! — Я через силу глотал чай, вовсе не ощущая его вкуса. — Под вами тоже такая живет… Достойная презрения. Майя. Хоть у вас и нету взрослой дочери, но молодая жена есть. Будьте осторожны, сосед. Плохие примеры заразительны…
Самого больного места коснулась!
Муса, почувствовав неловкость, стал кашлять, словно просил жену замолчать. Я решил перевести разговор на другое.
— Дети в театр, что ли, ушли? — как можно безразличнее спросил я.
Муса заерзал, растерянно уставился на жену. Его взгляд молил о помощи. Я даже пожалел, что задал этот вопрос.
— Наши дети театр смотрят по телевизору, — ответила Огулнияз. — Стоит Каковджану сказать, что будут показывать интересный фильм, как я тотчас включаю телевизор. Вчера, нет, кажется, позавчера, мы собрались все вместе и смотрели кино, — важно сообщила Огулнияз.
Я представил, что ее дети сидят тихо, как мышата, в соседней комнате и ждут, когда же я наконец уйду. Только после этого они получат ужин.
— Что-то не видно ваших дочерей. Случайно, не выдали их замуж? — спросил я и сразу испугался: а вдруг Огулнияз сейчас закричит: "Какое тебе дело до чужих дочерей?" — что тогда?
Я боялся посмотреть на Огулнияз и взглянул на Мусу. Трудно было понять, то ли он хочет улыбнуться, то ли сердится. Он ждал, что ответит жена.
33
Сачак — домотканое, из верблюжьей шерсти и хлопчатобумажных нитей полотенце для хранения хлеба. Употребляется вместо скатерти.