Плоды рук человеческих имеют изначальное отличие от творений природы. Они выпадают из конверсии биоценоза, где идет постоянный обмен веществом и энергией, поддерживающий биоценозы как системные целостности. Человеческое творчество вырывает из природы частицы вещества и ввергает их в оковы форм. Камни превращаются в пирамиды или Парфенон, шерсть — в пиджаки, металл — в сабли и танки. А эти предметы сами по себе лишены саморазвития; они могут только разрушаться. На это принципиальное различие природы и техники в широком смысле обратил внимание С.В. Калесник. Однако не всё, испытавшее на себе воздействие человека, «покинуло» природу [143]. Поле пшеницы, арык, стадо коров или домашняя кошка по-прежнему остаются в ней, несмотря на воздействие человека. Итак, антропосфера занимает промежуточное положение между мертвой техносферой и живой природой. Но коль скоро так, то они находятся в оппозиции. И тут уместно ввести поправку географа Ю.К. Ефремова к оценке ноосферы, которую он назвал «социосферой» [126].
Но так ли уж разумна «сфера разума»? Ведь она заменяет живые процессы, обогатившие нашу планету запасами конденсированной энергии, укрытой в почвах и осадочных породах, в каменном угле и нефти. Былая жизнь микроорганизмов подарила нам кислородную атмосферу и озоновый слой, спасающий нас от убийственных космических излучений. Растения, покрывающие землю, — это фабрики фотосинтеза, перерабатывающие свет в живую материю. Животные — наши меньшие братья — регулируют биоценозы и сообщают им устойчивость.
А что дала нам ноосфера, далее если она действительно существует? От палеолита остались многочисленные кремневые отщепы и случайно оброненные скребки да рубила; от неолита — мусорные кучи на местах поселений. Античность представлена развалинами городов, а Средневековье — замков. Даже тогда, когда древние сооружения целиком доходят до нашего времени, как, например, пирамиды или Акрополь, это всегда инертные структуры, относительно медленно разрушающиеся. И вряд ли в наше время найдется человек, который бы предпочел видеть на месте лесов и степей груды отходов и бетонированные площадки. А ведь техника и ее продукты — это овеществление разума. Что же касается произведений гениальных поэтов или философов, то они остаются в памяти людей, не образуя никакой особой «сферы».
Короче говоря, как бы ни относиться к идее существования ноосферы, полярность техники и жизни как таковой неоспорима [114], но в наше время определилась ясная тенденция к снижению этого противоречия.
В концепции уделено так много внимания описанию пассионарности не потому, что автор придает ей значение решающего фактора. Учение о пассионарности привлечено лишь для того, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся при однобоком изучении этногенеза. Не замена учения о примате социального развития в истории, а дополнение его бесспорными данными естественных наук — вот цель теоретического введения, необходимого для исторического синтеза[32].
Теперь целесообразно показать соотношение между четырьмя главными группами причинных воздействий на этнические процессы. Две из них — высшего ранга, две — подчиненные. В общем виде это будет схема, но именно схема нужна для отделения случайного от закономерного, постоянно сопрягающихся в любой из исторических и географических дисциплин, ибо и те и другие изучают переменные величины, изменяющиеся во времени и воздействующие на этногенез.
Ясно, что главным фактором общественного развития является рост производительных сил, вследствие чего имеет место изменение производственных отношений, а тем самым и организации общества.
Другой фактор, определяющий не импульс, а ход процессов этногенеза, — географическая среда, игнорирование роли которой С.В. Калесник правильно назвал «географическим нигилизмом» [145]. Но и преувеличение значения географической среды, т. е. «географический детерминизм», не приводит к положительным результатам [135]. Это показал еще Г.В. Плеханов в полемике с А. Лабриолой, заметив, что «современных итальянцев (конца XIX в.) окружает та же естественная среда, в которой жили древние римляне, а между тем как мало похож темперамент современных нам данников Менелика на темперамент суровых покорителей Карфагена» [198, стр. 254 — 255]. Можно было бы возразить, что антропогенное воздействие в течение 2300 лет изменило ландшафт Италии, но тем не менее очевидно, что не замена буковых лесов лимонными рощами и зарослями маквиса привела итальянскую армию к поражению под Адуей.
![Этносфера: история людей и история природы i_017.png](https://litlife.club/books/197377/read/images/i_017.png)
Каузальное взаимодействие истории людей и истории природы в процессах этногенеза.
Однако эти могучие факторы в сочетании определяют лишь «общее направление» социально-исторических процессов, но не «индивидуальную физиономию событий и некоторые частные их последствия» [199]. А именно такие мелочи часто ведут к созданию или разрушению консорций, иногда к сохранению или рассеиванию субэтносов, редко, но все-таки отражаются на судьбах этносов, а в исключительных случаях могут оказать воздействие и на становление суперэтноса. Примеров таких исторических зигзагов, компенсирующихся на длинных отрезках истории, у Г.В. Плеханова достаточно много, хотя взяты они исключительно из истории Европы. Аналогичные данные можно привести и из истории других народов.
Таким образом, можно выделить фактор низшего ранга: логику событий, где учитываются короткие цепочки причинно-следственных связей, сами по себе закономерные, но для процесса высшего ранга являющиеся случайностями. В свою очередь, эти краткие закономерности, постоянно обрываемые в ходе истории, зависят от случайностей второй степени и т. д.
Можно пренебречь этими вариациями при рассмотрении глобальных процессов, например, при сменах формаций, но для этногенеза учет их необходим. И вот тут-то выплывает роль пассионарных взрывов и флуктуации, так относящихся к становлению биосферы, как логика событий к общественной форме движения материи. Иными словами, роль пассионарности в этногенезе меньше 25 %, но пренебрежение этой величиной дает заметную ошибку, смещающую результат.
До сих пор мы только описывали пассионарность как физиологический наследственный признак, связывающий личность человека с биосферой планеты. Таким образом, мы увидели, что история как наука дает возможность проследить некоторые закономерности явлений природы. Следовательно, история может быть полезна не только сама по себе, но и как вспомогательная естественнонаучная дисциплина. До сих пор она для этой цели не использовалась.
Да и сама биосфера — понятие отнюдь не биологическое, а географическое. Так называется одна из оболочек Земли, в которую входят кроме живых организмов продукты их жизнедеятельности за все геологические периоды: свободный кислород воздуха и осадочные породы литосферы, включая метаморфические. Естественно, в процессе эволюции биосфера меняется весьма значительно, что не может не сказаться на жизни людей. Например, влияние ледниковых периодов на антропогенез не вызывает сомнений. Но и флуктуации меньшего значения, например длительные засухи или наводнения, оказывают воздействие на отдельные регионы, способствуя или препятствуя процветанию хозяйства населяющих их этносов [105]. Разумеется, это не может повлиять на глобальный процесс общественного развития, величину, стоящую на порядок выше, но детали событий таким способом могут быть объяснены без внутренних противоречий и натяжек. Именно к числу подобных мелких, но существенных флуктуации относятся колебания пассионарного напряжения не отдельных людей, а этнических целостностей.
114
Мы пользуемся данными терминами в их понимании, принятом в книге: Симонов П.В., Ершов П.М. Темперамент, характер, личность. М.: Наука, 1984.
32
Оценку предлагаемого подхода см.: «Вопросы философии», 1971, № 1.
105
Норманнская теория происхождения Руси устарела полвека тому назад.