Мне. Вот мое первое открытие. Да-да, Лиль, мне…»
На минутку представил: вдруг все отпало. Сегодня после смены ему не бежать стремглав на репетицию, завтра не нужно идти в спортзал, послезавтра — на собрание… И так день за днем. Чем бы жил?
«…Каждый человек, если он действительно живет и работает честно, в какой-то мере первопроходчик в новое, свое. Вся его работа, результаты его труда — это, согласись, кирпичик будущего. А будущее — это люди. Ведь вот кто-то когда-то первым ударил камнем о камень, высек такое чудо — огонь. Невозможно представить нашу жизнь без огня…»
Он даже зажмурился — так неожиданно ударило в глаза сияние родной Донетчины. Он видел ее с высоты ночного неба, когда летел сюда, в одесский дом отдыха. Это было красиво, как в сказке, — море огня… Словно расплавленной сталью кто-то брызнул из огромного ковша, и она далеко расплескалась по земле, рассыпалась мириадами брызг. А металлургический завод казался грядой огнедышащих кратеров. Кто-то в самолете запел:
Вспомнился рассказ сталевара Даниила Рябцева о том, как он, сельский паренек, впервые пришел в мартеновский цех. Дышащие жаром печи слепили глаза, настораживали и пугали. Нестерпимо тяжелым, горьким казался воздух, которым приходилось дышать, угрожающе рычали завалочные краны. Нужны были годы, чтобы он привык, акклиматизировался, сроднился с горячей и разноголосой бучей мартена.
А он, Володька, и родился в сполохах завода, он был кровным сыном земли, которую называли всесоюзной кузницей, в горнах которой никогда не гасло пламя. И представить свою жизнь без этого чудодейственного огня, в котором рождается стальное могущество Отчизны, он не мог…
Взгляд упал на рисунок, сделанный днем: из воды выходит царевна моря. А коса у нее уложена коронкой, как у Лили, цвет волос, как у Лили, глаза, как у Лили. Она шутливо грозит ему пальцем и шепчет — тоже голосом Лили: «Оставь ты хоть здесь свои производственные дела, не думай о них. Что тебе, больше всех нужно? Ты не директор завода, не начальник цеха, ты всего лишь разливщик стали, твое дело маленькое…»
«Нет, ты, Лилечка, не возражай. Это очень серьезно. Человек оставляет, обязательно оставляет свой след на земле…
Представь себе, пуля убила молодого солдата. Одного. Однако в итоге она убила и его будущих детей. И детей этих детей. Одна крошечная пуля — всего девять граммов свинца! — сделала целую просеку в человечестве.
А мне, Лилечка, хочется жить так, чтобы не голая просека прошла за мной, а живой человеческий след, по которому бы шли люди…»
Он прочитал вслух последнюю фразу и снова склонился над столом: «На сегодня, наверное, хватит. Совсем зафилософствовался.
Еще одно, последнее… Я соскучился о тебе. Вот возьму завтра билет — и прощай, Одесса… Скорей бы увидеть всех наших! Видно, отдых не по мне. Был бы я врачом, всем бы выписывал один рецепт — работать!
…Уже поздно. Ложись спать.
Спокойной ночи. Целую. Твой Володька».
Была весна, был первый день мая. Был праздник в природе и праздник в сердцах людей…
Утром сошлись на площади около главной конторы, выстроились в колонны и с флагами и транспарантами, что алыми парусами трепетали над головами, двинулись в центр города.
Гнулась под ногами натертая до блеска весенним солнцем широкая лента асфальта. Слева за высокой стеной перекликались металлическими голосами заводские корпуса. Огромный и неутомимый работяга-завод и в этот праздничный день был охвачен высокоградусной горячкой труда. А справа за изгородями Старой колонии салютовали людям первой зеленью и первым весенним цветом ветвистые деревья. И светило солнце, и звенел смех, и играла музыка… Сначала зазвучал марш, под звуки которого ходили на майские праздники еще наши отцы и деды. А потом кто-то затянул песню о штурмовых ночах Спасска и волочаевских днях, и сотни людей подхватили ее. А потом из-под горячих пальцев баяниста вырвалась мелодия танца, и кто-то, обхватив Володю за плечи, вытолкнул на середину живого человеческого круга, что двигался вместе с колонной. Он нырнул было в свою шеренгу, но в него уже вцепились четыре девичьи руки и снова вытянули на середину круга. Одна из девчат тут же растаяла в толпе, а другая задорно взмахнула перед его лицом платочком:
И Володя легко и красиво пошел по кругу.
Послышались возгласы восхищения:
— Вот это дает!
— Артист!
— А то нет? Слышали же — из области приезжали, в ансамбль забрать хотели.
…Такое действительно было. Как-то во время смотра заводской художественной самодеятельности к Володе подошел представитель областного ансамбля и начал агитировать — давай, говорит, к нам, учиться пошлем, танцевать будешь, артистом станешь! Володя слушал-слушал, а потом улыбнулся и сказал:
— Разрешите рассказать вам одну веселую историю, которую я недавно слышал…
Было это во время войны. В село, в гости к родителям, приехал офицер. Сошлись соседи, с восторгом смотрят на его золотые погоны, на ордена и медали, завидуют отцы: «Какой сын, какой сын!..»
Кончилась война, офицер демобилизовался, стал певцом столичного оперного театра и уже в обычном гражданском платье приехал к отцу. И снова сошлись в хату соседи:
— Так что же ты, сынок, теперь делаешь?
— Пою…
Мужики отворачиваются, прыскают в бороды:
— Да мы все поем. Ну а что ты делаешь? Володя закончил:
— Боюсь, чтобы друзья по работе не сказали мне то же самое…
…Через мост, который, пересекая улицу, соединяет завод со шлаковой горой, проползла цепочка чугунных чаш, белых от жара. Заняв «исходную позицию», состав остановился, и из передней чаши, словно магма из кратера вулкана, хлынули под откос белые огненные потоки. Если бы это была ночь, алое зарево над шлаковой горой видел бы весь Донбасс, от меловых круч Донца до приазовских степей…
А колонна прошла под мостом, поднялась на Московскую улицу, повернула на проспект Ленина, где перед высоким обелиском героям войны стояла кумачовая трибуна. Когда поравнялись с ней, оттуда сквозь гром торжественной музыки прозвучали приветствия:
— Слава советским металлургам!
— Боевому коллективу кировцев — ура!
Колонна ответила дружно и громко, настроение у металлургов было отличное.
И это было так хорошо — четким, торжественным шагом, плечом к плечу со своими товарищами пройти мимо праздничной трибуны, чувствуя себя живой и неотъемлемой частью армии трудящихся…
Я внимательно всматриваюсь в тот весенний день, уже далеко отодвинутый от нас непрерывным бегом времени, и вдруг вижу Володю таким, каким выхватил его из бурного первомайского водоворота объектив любительского фотоаппарата.
С непокрытой головой, засунув руки в карманы пиджака, стоит он у тротуара, а взгляд его больших, немного прищуренных глаз где-то далеко-далеко…
О чем думал он в то торжественное утро, за пять дней до гибели?
…А потом еще был майский вечер…
Подпеченное заводскими сполохами, стыло небо над поселком. В палисадниках густым цветом клубилась черемуха, и в белом ее прибое, взявшись за руки, они медленно шли по вечерней улице. Устав, присели на лавочке напротив школы. Где-то напевала радиола, где-то в прозрачной выси прокурлыкали журавли. А двое сидели под звездами и молчали.
На травы, на спящие уличные клены упали холодные предрассветные росы, и он нежно подхватил ее на руки и легко, словно невесомую, понес к дому. У калитки так же легко поставил на землю. Лиля благодарно улыбнулась, взяла его за руку:
— Когда же мы увидимся? Хочу видеть тебя каждую минуту — и сегодня, и завтра, и всю жизнь…