В 1814 году близость Пушкина с Малиновским могла усилиться ввиду большого горя, выпавшего на долю его друга: 23 марта скончался его отец — директор лицея Василий Федорович Малиновский, знаток языков, переводчик и литератор, лишенный, впрочем, ярких дарований. Для Пушкина смерть эта была событием лишь как горе его близкого друга и как некоторый перелом в жизни лицея, который вступил отныне в длительный период безначалия.
Некоторое время лицеем управляла конференция профессоров, а с сентября 1814 года — профессор-германист Маттеус фон-Гауэншильд. Член венской Академии художеств, он пользовался особенным покровительством Разумовского, так как был ставленником его зятя С. С. Уварова, в то время попечителя петербургского учебного округа. Уваровский проект «Азиатской академии» был переведен на немецкий язык Гауэншильдом и послан самому Гете. Это обеспечило переводчику ряд преимуществ по службе в министерстве народного просвещения.
Пушкин не чувствовал особенного интереса к предметам Гауэншильда — немецкому языку и словесности, которые тот, впрочем, преподавал по-французски. Неприятный характер Гауэншильда («при довольно заносчивом нраве был он человек скрытный, хитрый, даже коварный», сообщал о нем Корф) вызвал всеобщую антипатию лицеистов, прозвавших его в куплетах национальной песни «сатаной с лакрицей за зубами» (Гауэншильд любил жевать эту пряность). Другое его прозвание — «австриец» — отмечало, вероятно, известную связь Гауэншильда с австрийским посольством в Петербурге, рекомендовавшим его на службу в лицее. Последующая дипломатическая деятельность этого венского академика, уже непосредственно у самого Меттерниха, подтвердила подозрение о весьма тесном и специфическом характере его политических связей в Петербурге.
Едва вступив в управление лицеем, «австриец» донес министру народного просвещения, что Пушкин в компании с Малиновским и Пущиным пытались устроить в лицейском дортуаре тайную пирушку и опоили ромом своего товарища Тыркова. Разумовский, только что получивший неофициальную отставку, придал этой шалости несоразмерное значение, сам явился в Царское, вызвал трех виновников для строгого выговора и передал дело на решение конференции профессоров. Ввиду личного вмешательства министра лицейский синклит определил: ставить провинившихся на колени в течение двух недель во время общих молитв, сместить их на последние места за столом и вписать имена их в черную книгу.
Таково было первое столкновение Пушкина с представителем верховной власти.
И поэт впервые применил оружие, которое не раз служило ему впоследствии: он написал эпиграмму на Разумовского («Ах! боже мой, какую — Я слышал весть смешную…»).
Этим куплетом как бы открывается эпиграмматическая серия, развернувшаяся впоследствии в острых карикатурах чуть ли не на весь александровский комитет министров.
От всех невзгод лицейской жизни — от столкновений с пилецкими, Гауэншильдами, Разумовскими — Пушкин уже имел могучее средство защиты:
Фантазия, тобою
Одной я награжден.
..........
Что было бы со мною,
Богиня, без тебя?..
Наряду с герои-комической поэмой Пушкин начинает в это время разрабатывать и дидактическое послание. Это жанр многих его любимых поэтов. В XVI веке он процветает под пером Клемана Маро, замечательного мастера непринужденной стихотворной беседы. Поэты «великого века» — Буало и Лафонтен — дают законченные образцы посланий. В эпоху энциклопедии этот поэтический вид достигает наивысшего развития у Вольтера. В России он представлен у классиков XVIII века; мы видели, что именно в этой форме полемизировал со своими литературными врагами Василий Пушкин.
Стихотворение 1814 года «К другу стихотворцу» свидетельствует о превосходном усвоении Пушкиным сущности жанра. Классические александрийские стихи, законченные афоризмы, забавная притча в заключительной части, придающая анекдотическое заострение финалу, — все это характерные свойства старинного послания. Но в каноническую форму остроумной беседы Пушкин вкладывает большую и печальную тему: это мысль о драматической судьбе поэта в равнодушном и холодном обществе. Уже в пятнадцатилетнем возрасте Пушкин проявляет исключительный интерес к литературной биографии (вскоре он отметит в своем лицейском дневнике: «…поутру читал жизнь Вольтера»). Разнообразные сведения, собранные им в этой области, открывают ему возможность широко обобщить опыт жизни знаменитых писателей:
Катится мимо их Фортуны колесо,
Родился наг и наг ступает в гроб Руссо;
11
Камоэнс с нищими постелю разделяет,
Костров на чердаке безвестно умирает,
Руками чуждыми могиле предан он.
Светлый поэтический дар превращается в личной жизни его носителей в «проклятое преимущество». Это первое напечатанное произведение Пушкина (появившееся в «Вестнике Европы» 4 июля 1814 г.) открывает обширную серию его творений о гонимых и затравленных гениях.
Пушкин разрабатывает и более легкий вид дружеского письма, близкого к шутливой болтовне, вольного по тону, разнообразного по темам, проникнутого непосредственными искренними признаниями. Таковы стихотворение 1814 года «К сестре» и аналогичная, но более пространная эпистола 1815 года «Городок», замечательная по изложению литературных интересов поэта-лицеиста. Здесь названы крупнейшие классики и современные авторы вместе с «малыми» поэтами Франции XVIII века. Особо отмечены под условными наименованиями русские рукописные стихотворцы — Барков и князь Д. П. Горчаков, вольтерьянец и политический сатирик. (Пушкин вдохновлялся его «святками» в своих известных «ноэлях».)
В 1815 году в «Российском Музеуме» появился перевод Пушкина из Клемана Маро. Этот вольнодумец французского Возрождения, осмеявший в своих сатирах монахов и епископов, был первым создателем того живого, прозрачного, остроумного и блестящего стиля, который перестраивал поэтический язык на основе народной речи, приближая его к типу разговорного. Этот «маротический стиль» по существу замечательно соответствовал устремлениям русских «карамзинистов»; недаром Клемана Маро переводил В. Л. Пушкин и цитировал Батюшков.12 Поэта-лицеиста этот предшественник Лафонтена и Расина мог пленить как мастер эпиграммы, шуточного послания, откровенных любовных песен, продолжавших традиции певцов средневековья.
Весной 1814 года русские войска вступили в Париж. После сражения под Монмартром (в то время предместьем столицы), где снова блеснули имена полководцев 1812 года Барклая, Раевского, Милорадовича, Ермолова, французская армия отошла с передовых позиций. Молодому русскому дипломату Нессельроде было поручено договориться об условиях капитуляции с маршалами Мормоном и Мортье. «День был воскресный; погода стояла превосходная, — вспоминал впоследствии Нессельроде, — бульвары были покрыты разряженной толпой. Казалось, народ собрался, чтобы погулять на празднике, а не для того, чтобы присутствовать при вступлении неприятельских войск. Талейран был за туалетом. Полупричесанный, он выбежал ко мне навстречу, бросился в мои объятия и осыпал меня пудрой. После первых минут волнения он велел позвать людей, состоящих с ним в заговоре. Покуда мы рассуждали, император во главе своей армии вступал в город…» Пушкин чрезвычайно высоко ценил это событие, столь поднявшее международный престиж русской нации, и откликнулся на него в лицейских строфах.
Ему довелось присутствовать и на торжественной встрече гвардии с Александром I по возвращении русского войска из Парижа. На патриотическое гулянье в Павловске 27 августа 1814 года были допущены и лицеисты. От дворца к «розовому павильону», главному средоточию празднества, вела украшенная гирляндами дорога через триумфальную арку. Пушкина особенно занимали эти ворота, составленные из невысоких лавровых деревьев, на которых, словно в насмешку над их малыми размерами, красовалась надпись, сочиненная сподвижницей Шишкова поэтессой Буниной: «Тебя, текуща ныне с бою, — Врата победны не вместят».