Маня напрасно пишет иронически о своем «примерном поведении». Такая смелая и своеобразная личность, как она, не может долго жить условной жизнью. «Позитивная идеалистка» в ней остается неизменной, ей хочется теперь же быть полезной и начать борьбу.
Каждый день на грязных дорогах ей попадаются крестьянские девочки и мальчики, бедно одетые, с озорным выражением лица под шапкою волос цвета пакли, и вот у Мани зарождается план действий. Почему бы ей не осуществить хотя бы в Щуках, в этом малюсеньком мирке, свои передовые заветные мечты? В прошлом году она мечтала «просвещать народ». Какой прекрасный случай! В здешней деревне большинство ребят безграмотны. Тех же немногих, что ходят в школу, там учат русской грамоте. Как было бы хорошо организовать для них тайные уроки польской грамоты, раскрыть юным умам красоту родного языка, родной истории!
Маня делится этой мыслью со своей старшей ученицей; взгляд Бронки выражает пылкую готовность и решимость. Остается получить согласие главы семьи и приступить к делу.
Маня — Генриэте, 3 сентябя 1886 года:
«На лето я могла бы получить отпуск, но не знала, куда ехать, поэтому я осталась в Щуках. Мне не хотелось тратить деньги на поездку в Карпаты. У меня много часов занимают уроки с Анзей, чтение с Бронкой, ежедневно занимаюсь по часу с сыном здешнего рабочего, подготовляя его в школу. Кроме того, мы с Бронкой по два часа в день даем уроки крестьянским детям. У нас десять учеников, своего рода маленький класс. Учатся с большой охотой, а все-таки нам временами бывает трудно. Утешает меня то, что наши достижения мало-помалу растут, и даже очень быстро. Таким образом, дни у меня достаточно заполнены, а сверх того немного занимаюсь и собственным образованием».
В декабре 1886 года Маня пишет все той же Генриэте:
«Число моих учеников доходит до восемнадцати. Само собою разумеется, они приходят не все вместе, иначе я не могла бы справиться, но даже и при таком порядке у меня уходит на занятия два часа в день. По средам и субботам я занимаюсь с ними дольше — часов пять без перерыва. Это возможно только потому, что моя комната во втором этаже имеет отдельный выход на черную лестницу во двор, а поскольку эта работа не мешает мне выполнять мои обязанности по отношению к хозяевам, то она никого не беспокоит. Много радости и утешения дают мне эти ребятишки…»
Таким образом, Мане недостаточно спрашивать уроки у Анзи, усаживать за чтение Бронку и не давать засыпать над учебниками Юлеку, который приехал из Варшавы и поручен Мане. Покончив с официальными обязанностями, мужественная девушка входит в свою комнату и ждет, когда на лестнице раздастся топот башмачков и шлепанье босых ножек по ступенькам, извещая Маню о приходе ее учеников. Маня добыла простой сосновый стол и стулья. На свои деньги она купила тоненькие тетрадки и ручки, такие непослушные в закоченелых пальчиках. Когда в большой, просто выбеленной комнате набиралось семь-восемь ребятишек, то присутствие обеих учительниц— Мани и Бронки — оказывалось далеко не лишним, чтобы поддерживать порядок и выручать из отчаянного положения тех учеников, которые, пыхтя и тяжко вздыхая, не могут разобрать какое-нибудь трудное слово.
Эти сыновья и дочери прислуги, заводских рабочих, арендаторов не все опрятны и чисто вымыты.
Некоторые невнимательны, упрямы. Но в глазах большинства светится наивное и страстное желание совершить невероятный подвиг — одолеть грамоту. И когда эта скромная цель достигнута, когда черные буквы на белой бумаге вдруг приобретают определенный смысл и деревенские ребята самодовольно торжествуют, а их безграмотные родители, которые иногда бывают на уроках, приходят в состояние восторженного изумления, — у Мани сердце сжимается от боли.
Она думает об этой неудовлетворяемой жажде знания, о дарованиях, которые, быть может, таятся в этих неотесанных созданиях, и чувствует себя такой слабой, такой беспомощной перед бездною невежества.
Глава VI
Долготерпение
Деревенские ребята и не подозревают, что панна Мария мрачно размышляет о собственном невежестве. Они не знают, что мечта их учительницы не учить, а самой учиться.
И когда Маня, глядя в окно, видит все те же неизменные телеги, везущие к заводу свеклу, ей тяжело думать, что в это время тысячи молодых людей в Берлине, Вене, Петербурге, Лондоне слушают лекции, доклады, работают в лабораториях, музеях и больницах!
Но ни в одну страну так не влечет Марию Склодовскую, как во Францию. Добрая слава Франции ослепляет ее своим блеском. В Берлине, в Петербурге царят угнетатели Польши. Во Франции любят свободу, уважают все чувства, все мнения, там принимают несчастных и преследуемых, откуда бы они ни приходили. Возможно ли, что, наконец, и Маня сядет в поезд на Париж, верно ли, что судьба дарует ей такое счастье?
Маня уже не надеется на это. Двенадцать первых месяцев в душной провинции подточили былые упования юной девушки, тем более что при всей страстности ее ума и склонности к мечтам она чужда всяким химерам. Подводя итог, Маня ясно видит создавшееся положение, по всей видимости — безвыходное.
В Варшаве у нее отец, который очень скоро будет нуждаться в ее помощи. В Париже — Броня, которую надо поддерживать еще ряд лет, прежде чем она заработает хотя одну копейку. Прежний план, казавшийся осуществимым — скопить необходимый капитал, — теперь вызывает у нее улыбку. План оказался детским. Из таких мест, как Щуки, бежать трудно! Но девушка с отчаянным героизмом бьется против самопогребения. Какой могучий инстинкт заставляет Маню садиться за свой рабочий стол, брать из заводской библиотеки и читать книги по социологии и физике, расширять свои познания по математике и путем частой переписки со своим отцом!
Временами она чувствует полный упадок духа и в эти минуты напоминает собой некоторых деревенских своих учеников, когда они, отчаявшись постигнуть грамоту, вдруг с яростью отшвыривают азбуку. Но Маня с крестьянским же упорством продолжает свою работу.
Спустя сорок лет она пишет:
«Литература меня интересовала в такой же степени, как социология и точные науки. Но за эти несколько лет работы, когда пыталась я определить свои действительные склонности, в конце концов я избрала математику и физику.
Мои одинокие занятия сопровождались целым рядом досадных затруднений. Научное образование, полученное мной в гимназии, оказалось крайне недостаточным— гораздо ниже знаний, требуемых во Франции для получения степени бакалавра. Я попыталась их восполнить из книг, взятых наудачу. Такой способ был малопродуктивен. Тем не менее я привыкла самостоятельно работать и накопила некоторое количество познаний, которые впоследствии мне пригодились…»
Вот как описывает Маня Генриэте в письме из Щук свой рабочий день в декабре 1886 года:
«При всех моих обязанностях у меня бывают дни, когда я занята все время с восьми утра до половины двенадцатого, а затем с двух до половины восьмого. В перерыве — с половины двенадцатого до двух — прогулка и завтрак. После чая мы с Анзей читаем, если она в благоразумном настроении, если же нет, то болтаем, или я принимаюсь за рукоделие, — впрочем, я с ним не расстаюсь и на уроках. С девяти вечера я погружаюсь в свои книги и работаю, если, конечно, не помешает какое-нибудь непредвиденное обстоятельство.
Я приучила себя вставать в шесть утра, чтобы работать для себя больше, но это не всегда мне удается. В настоящее время здесь гостит очень милый старичок, крестный отец Анзи, и для развлечения его я должна была, по просьбе пани 3., уговорить его, чтоб он учил меня играть в шахматы. Приходится бывать четвертым партнером в карточной игре, а все это отрывает меня от моих книг.
В данное время я читаю:
1) физику Даниэля,
2) социологию Спенсера во французском переводе,
3) курс анатомии и физиологии Поля Бер в русском переводе.
Я читаю сразу несколько вещей: последовательное изучение какого-нибудь одного предмета может утомить мой драгоценный мозг, уже достаточно натруженный. Когда я чувствую себя совершенно неспособной читать книгу плодотворно, я начинаю решать алгебраические и тригонометрические задачи, так как они не терпят погрешностей внимания и возвращают ум на прямой путь.