Адамеца встретили как знакомого. Некоторые заготовили журнал с его повестью. Оказывается, ее уже успели перевести на чешский и издать в Праге. А мой заказчик сейчас сидит за письменным столом и не знает, куда приткнуть такую же повесть, только что завершенную рукой мастера.
Никто не спросил, как меня зовут и каким образом я сюда проник. Так что даже не пришлось лгать. Я старался не приближаться к Адамецу, чтобы в памяти участников Паркона я никак с ним не был связан. Кроме меня, здесь оказались два или три украинца, больше компатриотов я не обнаружил и не искал.
В перерыве между скучными и непонятными, так как произносились по-чешски, речами о достижениях фантастики я взял высокий бокал пива «Жаждущий монах» и присел к столику, где в одиночестве томился Адамец.
– Как вы относитесь к Заказчику? – спросил я.
Имени его я не упоминаю, не знаю уж почему. Но раз не назвал его с самого начала, сохраню тайну.
– Он был мастером, – сказал Адамец. – Я на его штуках учился. Мне даже кажется порой, что мы с ним похожи. И в то же время я его не люблю. Знаете, у меня бывает ощущение, что он мне мешает. Я хочу что-то сделать, а он кричит из-за угла: стой, это мое! Какого черта он лезет со своими вышедшими из моды идеями? Впрочем, я, наверное, ему завидую. Перед ним все двери открыты, в любом издательстве, а я куда ни приду – у нас нет свободных мест, люкс занят Булгаковым, а номер с одинарной кроватью – вашим другом.
Ничего, хотел сказать я, через шесть лет все переменится. Уже заказчик будет безумствовать. Но сказать этого я не мог – ведь я здесь для того, чтобы этого не случилось.
Он вернулся в зал, а я пошел гулять. На Летней улице стояло несколько киосков с цветами – сколько же жителей должно быть здесь, сколько юбилеев, чтобы разобрать это количество роз и хризантем! Мне нравился этнический тип словаков – у них, как правило, птичьи лица. Нос невелик, как у коршуна или сокола, но с горбинкой и часто высокой переносицей. Нос для очков. Народ они здоровый – еще бы, вокруг, куда ни глянь, лесистые отроги гор, хрустальный воздух и хрустальная вода. И это в самом центре Европы!
Я подстерег Адамеца на веранде – как чувствовал, что он придет сюда теплым вечером.
– Я так и думал, что вас здесь застану, – сказал он. – Странно, но меня к вам тянет. Вы не раздумали еще прочесть мою повесть?
– Нет, что вы, присаживайтесь.
– Тогда можете зайти ко мне. У меня здесь с собой публикация в «Искателе» и продолжение. Я задумал роман из трех частей. Первую часть уже опубликовал, вторая здесь в рукописи, я ее как раз привожу в порядок, а третью задумал.
Официант с птичьим хищным носом, что дисгармонировало с широким мягким лицом и почти белыми волосами, принес нам по кружке «Монаха». На волейбольной площадке под верандой гулко ударяли по мячу, и женский голос разочарованно вскрикивал при неудачах. Ровно шумела горная речка.
Я сидел, чуть отодвинувшись от стола, мой собеседник вспотел, и от него несло потом. Если бы не это, я мог его пожалеть. Мне хотелось позвонить домой и узнать, как дела у мамы, – ее операция дорого стоила и смерть молодого фантаста должна была оплатить еще несколько лет ее жизни. Моя мама – достойная женщина.
Он говорил мне, что станет знаменитым писателем и тогда Заказчик будет вынужден признать это. Где-то Заказчик уже успел обидеть Адамеца. Я видел, что они роковым образом связаны и один должен уступить дорогу. Это случится – с моей помощью или без нее, но обязательно случится.
Я был лишь орудием судьбы.
Ах, как приятно уговорить себя!
– Что любопытно, – сказал Адамец, громко отхлебывая пиво. (В пиве он не разбирался – просто ему было жарко и пиво было приятнее лимонада.) – У него был рассказ, очень близкий по сюжету. Мне он попался, как раз когда я заканчивал повесть. Мне стало странно – почему наши головы работают так схоже. Но я знал, что смог увидеть все лучше и глубже его. Вот прочтете и все поймете.
– Но я не читал его книги.
– Не тратьте времени. Это все пустое. Он – пригорок для велосипеда, а я уже гора. И пускай они называют меня постмодернистом. Они просто не знают слова для настоящего таланта и не могут признать, насколько я их выше. Ну, вы пойдете ко мне за рукописью?
В номере он вдруг усомнился, давать ли мне рукопись. Первую часть, в журнале, отдал легко, а рукопись…
Потом сказал:
– Прочтете журнал, если захочется, попросите. Добро?
Мерзавец! Он мне не доверял.
– К сожалению, – сказал я, – мне придется вас убить.
– Зачем? – спросил он. Он еще не успел испугаться.
– Меня попросили.
– Чепуха! Так не бывает.
И я выстрелил ему в живот. Я не хотел, чтобы он боялся, мучился, переживал. Выстрелил – и дело с концом.
В комнате жужжала, летала кругами стрекоза. Стрекозам пора спать, а эта летала. Пистолет мой был практически беззвучным.
Он сел на пол и запрокинул голову.
Я подождал, пока он исчезнет.
Затем я взял журнал, вынул из его чемодана рукопись. Чемодан был желтым, потертым.
Я не торопился уходить. Я ждал, пока все закончится.
Сейчас его тело несется, прошибая перегородки между слоями, разделяющими параллельные миры. Разумеется, в переносном значении – его телу надо отыскать тот мир, в котором существует точно такой же Сергей Адамец, приехавший в точно такой же городок Спишска Нова Вес. Он соединится с ним и не заметит того, что в теле будут жить две души, две одинаковые души в одном теле. У нас же, в нашем мире, на одного фантаста стало меньше…
Вы уже готовы упрекать меня за то, что я обманываю заказчиков, не убиваю их жертвы, а попросту переселяю их в иную реальность.
Если вы все еще недовольны мной, то объясните мне разницу между полным и окончательным исчезновением человека и его смертью – исчезновением его души при условии, что бренная оболочка где-то валяется. А что, если я утоплю его в озере? Так что его не найдут много лет? Или закопаю – надежно и глубоко? Разве тогда бренная оболочка не исчезнет? Ну то-то.
Я не говорю о гуманизме. Честно говоря, я убил Адамеца. Он хотел существовать именно в моем мире, может, даже полюбил девушку, может, подружился с издателем. Я ведь не уверен, что в том мире, куда он попал, есть все то же самое, точно то же самое. Вернее всего, он не сообразит, что же случилось на самом деле. В лучшем случае сочтет все странным сном.
Я быстро просмотрел его вещи. Ничего, что могло бы связать нас. И ни слова о Заказчике.
Потом я взял с собой все принадлежавшее Адамецу. Даже зубную щетку. Когда завтра придут, окажется, что молодой немытый писатель уехал, ничего не сказав. А так как его номер оплачен, никто не спохватится. Никто не спохватится и на Парконе, так как писатель уже выступал сегодня и волен уехать куда вздумается. В Москве у Сергея тоже нет родных. Был человек – и не стало человека.
Я взял его сумку и перешел через коридор, к себе.
Мой поезд уходил в половине седьмого утра. Я позвонил дежурной, попросил разбудить меня и заказал такси.
Итак, я убил еще одного человека. Теперь изучу то, что он оставил после себя на нашей Земле.
Я лег в кровать и стал читать повесть в «Искателе». Это была великолепная повесть. Я не очень люблю фантастику, скажем, я равнодушен к ней. Но это была чудесная, легкая, совершенно не похожая на автора вещь.
Я дочитал журнал в два часа ночи и заснул под гипнозом его таланта.
Утром, в поезде, я принялся за вторую часть – рукопись.
Я закончил читать у самой Братиславы, через пять часов.
Погода катастрофически испортилась. Уже от Жилины начался дождь. Высокие Татры скрылись в облаках. Облака неслись над замком в Тренчине, порой скрывая его башни. В купе было пусто, последний попутчик сошел в Тренчине.
Содержимое сумки Адамеца я завернул в словацкую газету и уже на вокзале в Братиславе выкинул сверток в бак для мусора. Пустой желтый чемодан я избрал своим багажом – в него уложил свою сумку. Выкидывать в Братиславе я его не хотел, чтобы не вызвать излишних подозрений. А вдруг он попадется на глаза кому-то из делегатов кона – случайности бывают невероятные.