— Ну, подходи-ка ты, Свешников.
Я подошел.
— Ты это какой же такой Свешников?
— Я, — говорю, — здешний уроженец; здесь у нас дом был у Девичьего монастыря.
— Ага! Это, значит, ты после Ивана Иваныча потомок?
— Да, я его сын.
— Знал я его. А ты что же это, брат, путешествуешь? Ведь ты, кажется, много лет за паспортом сюда присылал?
— Что ж делать, господин староста, запьянствовал — паспорт просрочил.
— С тебя нужно за одежу пять рублей, да за этап полтину.
— У меня ничего нет.
— Скидывай одежу.
Я снял с себя казенный халат и коты и остался в своей рвани.
— Нет ли там у нас лаптей? — спросил у сторожа староста, увидав меня в лохмотье и босиком.
— Лапти есть, — сказал сторож.
— Ну, так дай ему лапти, босиком теперь холодно.
Я обул лапти на босые ноги.
— Что ж ты теперь будешь здесь делать? — спросил меня староста.
Я не мог и ответить и залился слезами.
— Что он будет делать? — отозвался сидевший с ним старичок из торговцев. — Известно, что все они делают: руку протягивать.
— Нет, — сказал я, — этого я не хочу; я лучше за пятиалтынный в день стану что-нибудь работать, а милостыни просить не хочу.
— Ну, брат, мало ли чего не хочешь! А работы-то здесь про вас таких не заготовлено. Много вас теперь в таком питерском уборе ко дворам жалуете, все у нас ходят по миру.
— Иди с богом, — сказал староста.
Я посмотрел: куда идти?
— А куда хочешь!
Так я очутился на свободе и в родном городе без одежды, без крова, и в кармане у меня был один пятиалтынный экономии от арестантского порциона, а впереди восемь дней праздников… во все эти восемь дней никакой работы не делают и никому люди не нужны, — все едят, пьют да целуются.
Куда подеться и что с собой придумать?
Но деться уже есть куда и у нас в Угличе.
— Ступай в «Батум»! — мне сказали.
— А что это за «Батум»?
— Ночлежный приют.
Пошел я туда, в это «заведение», вроде того, как сенновский «Малинник», только гораздо похуже, и переночевал, а когда ночью заблаговестили к утрени, те из высыльных, которые сюда раньше высланы, стали вставать, и я с ними встал… А больше и сказывать нечего… Началось с этой ночи как раз то самое, что предсказывал мне старичок, сидевший с мещанским старостой…
На этом прерываются записки «лишенного столицы». Все вышеизложенное здесь напечатано с рукописи потерпевшего, которая и остается у меня в подлиннике. По-моему, этот опыт литературного изложения не хуже тех крестьянских этюдов, какие выведены на свет Л. Н. Толстым и И. С. Аксаковым. Здесь тоже, на мой взгляд, есть наблюдательность, последовательность и точность в описании, простота и отсутствие сентиментализма в выражении ощущений и здравый смысл, сообщающий весьма простой и безъэффектной картине интерес характерного явления, которое достойно внимания.
В виде эпилога, быть может, стоит сообщить, что описатель этого нового хождения на сих днях (в мае 1889 г.) опять возвратился в столицу уже с законным паспортом, но ему здесь не на что было прописать этот свой паспорт, и он чуть с самого же прихода не ушел опять обратно теми же стопами в угличский «Батум».
К счастию, верно или неверно его заключение, будто «в столице люди добрее и проще», но его здесь во всех его отрепках пожалели несколько более, чем на его родине.
Приложение
Г. Ф. Курочкин
Книжный ряд[308]
Почти в середине [Апраксина] рынка, между Шмитовским и Базаровским проходами, был особенный мирок торговли. Этот мирок были лари, где торговали книгами. Правда, между ними были лари, в которых торговали и другими товарами, но их было немного.
От Садовой улицы и до Базаровского прохода был каменный корпус, единственный во всем рынке. В этом корпусе торговали новыми товарами. Корпус назывался Металлическим <…>
Главные двери лицом были отворяемы к Апраксину переулку, а сзади, к Ягодному ряду, были другие двери. Лицом на Фонтанку была стена. Вот к этой-то каменной стене и приделана была во всю стену из дерева лавка, на Фонтанку лицом. Эта лавка принадлежала тогда купцу книгопродавцу Василию Васильевичу Холмушину. Направо и налево лари, в которых и торговали книгами. Ларей этих окало тридцати. Как я сказал ранее, тут торговали и другими товарами, только их было немного. А все книгами, вплоть до Шмитовского прохода, где визави к Холмушину, т. е. лицом, был ларь, принадлежащий Ивану Герасимовичу Воронину, или Комарову, как его тогда звали в рынке, тоже торговавшему книгами. Вот это-то и был так называемый книжный ряд. Я буду описывать по порядку, кто возле кого торговал.
Вот они стоят передо мною, как живые, эти типичные личности. Хотя прошло около 50 лет, а я их вижу сейчас. Ну, на сцену, давно умершие друзья — книжники и букинисты. Оригинальны вы уж очень были, так оригинальны, что таких оригиналов в настоящее время нигде не найдешь.
Номер первый, Василий Васильевич Холмушин, был в то время годов около 55-ти, небольшого роста, черноволосый, с такой же бородой с проседью, несколько сутуловат. Он не ходил, а как-то бегал, словно бы куда торопился, мелкими быстрыми шагами, немножко толстенький. Волосы пострижены по-русски в кружок, курчавый. В своем роде это был оригинал.
В то время его представляли на Александринском театре — пьеса называлась «Путешествие апраксинского купца в ад»[309]. И была отпечатана театральная пьеса, только фамилия вместо Холмушин была Хал мин. Раз я был в театре, когда играли эту пьесу; и когда открылся занавес, я чуть не закричал: на сцене стоит Василии Васильевич. Так актер загримировался — точь-в-точь Холмушин, как две капли воды, только ростом повыше его. И хохотала же публика, глядя на похождения купца в аду. Этих пьес [т. е. экземпляров пьесы. — А.Р.] тогда на рынке было много. Вероятно, они сгорели во время пожара рынка.
Холмушин торговал книгами преимущественно русскими и более духовного содержания, и главная торговля его была — мелкая продажа так называемых брошюр московского печенья — так называли книжники московские издания, которые тогда были в большом ходу.
Было у него много (книг) и своего издания, как сказок, так и духовных, выбранных из четьих миней. В большом ходу были тогда «Сердце человеческое», «Страшный суд»[310], а из сказок «Бова Королевич», «Еруслан Лазаревич», «Францыль Венциан», «Английский милорд», «Битва русских с кабардинцами», «Могила Марии, или Пригон под Москвою»[311]. Этими книгами простой народ зачитывался. Кроме того у него было много картин лубочных, московской мазни. В настоящее время эта мазня вывелась, и Москва стала издавать гораздо лучше, хотя и аляповато, но все же лучше.
Этот мелкий товар, книги и картины, брали торговцы у Холмушина и редко кто не имел этого товару. Он был в большом ходу, тогда книжных лавок в домах не было [и никто не снабжал народ книгами], кроме разносчиков, расхаживающих по всему Петербургу, да еще букинистов, торговавших у Гостиного двора, по Садовой улице, у Государственного банка, по Садовой и по Канаве, также у Юсупова, на Острове у Биржи. Тут раскладывали они свой товар и развешивали картины по решеткам и на веревках, как кто умел или как кто хотел. Тогда торговля была свободная, за места они никому ничего не платили, и никто их не теснил.
Как вспомнишь, хорошее это было время. Много людей кормилось, а иные даже нажили деньги.
Так все эти торговцы и брали эту мелюзгу — книжки, брошюрки — преимущественно у Холмушина. С Москвою он имел дела большие и часто туда ездил, а москвичи ездили к нему.
Грамоту он знал плохо, как и сами вы можете заключить из следующего случая. У министерства на углу был ларь, в котором торговал книгами Иван Андреевич Бардуков, большой приятель Холмушина. У него покупок было много, так как кто нес продавать в рынок книги, то к нему первому и попадал.
308
Публикуемый текст представляет собой большую часть рукописи Григория Федоровича Курочкина (1833–1905?) «Воспоминания старого букиниста», написанной им на склоне лет и хранящейся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки (Ф 362. К 7. Ед. хр. 6). При публикации в тексте сделаны небольшие купюры, опущены начало рукописи, где речь идет о детстве автора, и конец, где описываются похождения его брата. Хотя Курочкин в 1870-х гг. печатался в «Искре» и других периодических изданиях (под псевдонимом Сущевский — по названию его родной деревни Сущево), однако писавшиеся незадолго до смерти воспоминания демонстрируют его малограмотность (например, автор пишет «кепсик» вместо «кипсек», «акцыон» вместо «аукцион» и т. д.). Поэтому при подготовке к печати рукопись была подвергнута небольшой редактуре: расставлены знаки препинания и исправлены некоторые грамматические ошибки. В то же время в публикации по мере возможности сохранены особенности языка автора и его окружения. Слова, необходимые для понимания текста, введены в квадратных скобках.
309
«Путешествие апраксинского купца в ад» — Речь идет о фарсе-водевиле П. Г. Григорьева «Необыкновенное путешествие щукинодворского купца и благополучное возвращение», впервые поставленном в Александринском театре в 1846 г. и в том же году опубликованном под названием «Путешествие апраксинского купца в ад» в журнале «Репертуар и Пантеон» (кн. 8).
310
Сердце человеческое есть или храм Божий, или жилище сатаны. Пер. с немецкого Спб., 1838 (книга неоднократно переиздавалась); книгу с названием «Страшный суд» выявить не удалось.
311
«Могила Марии, или Притон под Москвою» — исторический роман, впервые изданный анонимно в Москве в 1835 г. и с тех пор неоднократно переиздававшийся до конца XIX в.