— Эй, в обсерватории! — раздался в репродукторе голос Быкова.— Что это за бортом?
— Ф-феномены,— сказал Юрковский, пригнув голову к микрофону.
— Что? — спросил Быков.
— П-пузыри какие-то,— пояснил Юрковский.
— Это я и сам вижу,— проворчал Быков и замолчал.
— Это уже не металлический водород,— сказал Юрковский, почти не заикаясь.
Пузыри исчезли.
— Вот,— сказал Дауге.— Диаметры: пятьсот, девятьсот и три тысячи триста метров. Если, конечно, здесь не искажается перспектива. Больше я не успел. Что это может быть?
В розовой пустоте пронеслись еще два пузыря. Вырос и сейчас же смолк густой басовый звук.
— М-машина п-планеты р-работает,— сказал Юрковский.— И мы никогда не узнаем, что там происходит...
— Пузыри в газе,— сказал Дауге.— А впрочем, какой это газ — плотность как у бензина...
Он обернулся. На пороге открытой двери сидел Моллар, прислонившись виском к косяку. Кожа на его лице вся сползла к подбородку от тяжести. У него был белый лоб и темно-вишневая шея.
— Это есть я,— сказал Моллар.
Он перевалился на живот и пополз к своему месту у казенника. Планетологи молча смотрели на него, затем Дауге встал, взял две подушки — у себя и у Юрковского — и помог Моллару устроиться поудобнее. Все молчали.
— Очень тоскливо,— сказал наконец Моллар.— Не могу один. Хочется говорить.— Он делал самые невообразимые ударения.
— Мы очень рады вам, Шарль,— сказал Дауге совершенно искренне.— Нам тоже тоскливо, и мы все время говорим.
Моллар попытался сесть, но раздумал и остался лежать, тяжело дыша и глядя в потолок.
— А к-как жизнь, Шарль? — спросил Юрковский с интересом.
— Жизьнь хорошё-о,— сказал Моллар, бледно улыбаясь.— Только мало.
Дауге лег и тоже уставился в потолок. «Мало,— подумал он,— гораздо меньше, чем хочется». Он выругался вполголоса по-латышски.
— Что? — спросил Моллар.
— Он ругается,— объяснил Юрковский.
Моллар вдруг сказал высоким голосом: «Друзья мои!» — и планетологи разом повернулись к нему.
— Друзья мои! — сказал Моллар,— Что мне дьелатть? Ви есть опытные межпланьетники! Ви есть большие льюди и геройи. Да, геройй! Mon dieu! Ви смотрели в глаза смерти больше, чем я смотрелль в глаза девушки,— Он горестно помотал головой.— И я совсем не есть опытний. Мне страшно, и я хочу много говорить сейчас, но сейчас уже близок конец, и я не знаю как. Да, да, как надо сейчас говорить?
Он смотрел на Дауге и Юрковского блестящими глазами. Дауге неловко пробормотал: «О черт» — и оглянулся на Юрковского. Юрковский лежал, заложив руки за голову, и искоса глядел на Моллара.
— О черт,— сказал Дауге,— Я уже и забыл.
— М-могу рассказать, к-как мне однажды х-хотели ам-ампу-тировать н-ногу,— предложил Юрковский.
— Верно! — радостно сказал Дауге,— А потом вы, Шарль, тоже расскажете что-нибудь веселенькое...
— Ах, вы все шутите,— сказал Моллар.
— А еще можно спеть,— сказал Дауге.— Я про это читал. Вы нам споете, Шарль?
— Ах,— сказал Моллар.— Я совсем прокис.
— Отнюдь,— сказал Дауге,— Вы замечательно держитесь, Шарль. А это же самое главное. Правда, Шарль замечательно держится, а, Володя?
— К-конечно,— сказал Юрковский.— 3-замечательно.
— А капитан не спит,— бодро продолжал Дауге,— Вы заметили, Шарль? Он что-то задумал, наш капитан.
— Да,— сказал Моллар.— Да! Наш капитан — это есть большая надежда.
— Еще бы,— сказал Дауге,— Вы даже не знаете, какая это большая надежда.
— М-метр девяносто пять,— сказал Юрковский.
Моллар засмеялся.
— Вы все шутите,— сказал он.
— А мы пока будем болтать и наблюдать,— сказал Дауге.— Хотите посмотреть в перископ, Шарль? Это красиво. Этого никто никогда не видел.— Он поднялся и приник к перископу.
Юрковский увидел, как у него вдруг выгнулась спина. Дауге обеими руками взялся за нарамник.
— Бог мой! — сказал он,— Планетолет!
В розовой пустоте висел планетолет. Он был виден совершенно отчетливо и во всех подробностях и находился, по-видимому, километрах в трех от «Тахмасиба». Это был фотонный грузовик первого класса с параболическим отражателем, похожим на растопыренную юбку, с круглой жилой гондолой и дисковидным грузовым отсеком, с тремя сигарами аварийных ракет на далеко вынесенных кронштейнах. Он висел вертикально и совершенно неподвижно. И он был серый, как на экране черно-белого кино.
— Кто же это? — пробормотал Дауге.— Неужели Петрушевский?
— П-погляди на отражатель,— сказал Юрковский.
Отражатель серого планетолета был обломан с края.
— Тоже не повезло ребятам,— сказал Дауге.
— О! — сказал Моллар,— А вон еще один.
Второй планетолет — точно такой же — висел дальше и глубже первого.
— И у этого обломан отражатель,— сказал Дауге.
— Я з-знаю,— сказал неожиданно Юрковский.— Это наш «Тахмасиб». М-мираж.
Это был двойной мираж. Несколько радужных пузырей стремительно поднялись из глубины, и призраки «Тахмасиба» исказились, задрожали и растаяли. А правее и выше появились еще три призрака.
— Какие красивые пузыри! — сказал Моллар.— Они поют.
Он снова лег на спину. У него пошла носом кровь, и он сморкался и морщился и все поглядывал на планетологов, не видят ли они. Они, конечно, не видели.
— Вот,— сказал Дауге,— Ты говоришь, что здесь скучно.
— Я н-не говорю,— сказал Юрковский.
— Нет, говоришь,— сказал Дауге.— Ты брюзжишь, что скучно.
Оба старались не глядеть на Моллара. Кровь остановить было нельзя. Она свернется сама. Радиооптика нужно было бы отнести в амортизатор, но... Ничего, она свернется. Моллар тихо сморкался.
— А вон еще мираж,— сказал Дауге.— Но это не корабль.
Юрковский заглянул в перископ. «Не может быть,— подумал он.— Этого не может быть. Не тут, не в Юпитере». Под «Тахмасибом» медленно проплывала вершина громадной серой скалы. Основание ее тонуло в розовой дымке. Рядом поднималась другая скала — голая, отвесная, изрезанная глубокими прямыми трещинами. А еще дальше вырастала целая вереница таких же острых крутых вершин. И тишина в обсерваторном отсеке сменилась скрипами, шорохами, едва слышным гулом, похожим на эхо далеких-далеких горных обвалов.
— Эт-то н-не мираж,— проговорил Юрковский,— Эт-то п-по-хоже на ядро.
— Вздор,— сказал Дауге.
— В-возможно, все-таки у Юпитера есть я-ядро.
— Вздор, вздор,— нетерпеливо сказал Дауге.
Горная цепь тянулась под «Тахмасибом», и не было ей конца.
— Вон еще,— сказал Дауге.
Выше скалистых зубьев выступил темный бесформенный силуэт, вырос, превратился в изъеденный обломок черного камня и снова скрылся. Сейчас же за ним вслед появился другой, третий, а вдали, едва различимая, бледным пятном светилась округлая серая масса. Горный хребет внизу постепенно опускался и исчез из виду. Юрковский, не отрываясь от перископа, поднес к губам микрофон. Было слышно, как у него хрустнули суставы.
— Быков,— позвал он,— Алексей.
— Алеши нет, Володенька,— отозвался голос штурмана. Голос был сиплый и задыхающийся.— Он в машине.
— М-михаил, мы идем н-над с-скалами,— сказал Юрковский.
— Над какими скалами? — испуганно спросил Михаил Антонович.
Вдали прошла поразительно ровная, словно отполированная поверхность — огромная равнина, окаймленная невысокой грядой круглых холмов. Прошла и утонула в розовом.
— М-мы еще не все п-понимаем,— сказал Юрковский.
— Я сейчас посмотрю, Володенька,— сказал Михаил Антонович.
За перископом проплывала еще одна горная страна. Она плыла высоко вверху, и вершины гор были обращены вниз. Это было дикое, фантастическое зрелище, и Юрковский подумал сначала, что это опять мираж, но это был не мираж. Тогда он понял и сказал:
— Это не ядро, Иоганыч. Это кладбище.
Дауге не понял.
— Это кладбище миров,— сказал Юрковский.— Джуп проглотил их.
Дауге долго молчал, а затем пробормотал:
— Какие открытия... Кольцо, розовое излучение, кладбище миров... Жаль. Очень жаль.