— Что значит — опасный? — сказал Юрковский.— Опасность — понятие субъективное. Тебе это представляется опасным, а мне — нисколько.
— Ну вот и хорошо,— сказал Быков.— Поиск в кольце Сатурна представляется мне опасным. И поэтому я не разрешу тебе этот поиск производить.
— Ну хорошо, хорошо,— сказал Юрковский.— Мы еще об этом поговорим.— Он раздраженно перевернул несколько листов отчета и снова повернулся к Быкову,— Иногда ты меня просто удивляешь, Алексей! — заявил он.— Если бы мне попался человек, который назвал бы тебя трусом, я бы размазал наглеца по стенам, но иногда я гляжу на тебя, и...— Он затряс головой и перевернул еще несколько страниц отчета.
— Есть храбрость дурацкая,— наставительно сказал Быков,— и есть храбрость разумная!
— Разумная храбрость — это катахреза![11] «Спокойствие горного ручья, прохлада летнего солнца»,— как говорит Киплинг. Безумству храбрых поем мы песню!..
— Попели, и хватит,— сказал Быков.— В наше время надо работать, а не петь. Я не знаю, что такое катахреза, но разумная храбрость — это единственный вид храбрости, приемлемый в наше время. Безо всяких там этих... покойников. Кому нужен покойник Юрковский?
— Какой утилитаризм! — воскликнул Юрковский.— Я не хочу сказать, что прав только я! Но не забывай же, что существуют люди разных темпераментов. Вот мне, например, опасные ситуации просто доставляют удовольствие. Мне скучно жить просто так! И слава богу, я не один такой...
— Знаешь что, Володя,— сказал Быков,— В следующий раз возьми себе капитаном Баграта — если он к тому времени еще будет жив — и летай с ним хоть на Солнце. А я потакать твоим удовольствиям не намерен.
Оба сердито замолчали. Юра снова принялся читать: «Изменение кристаллической решетки кадмиевого типа в зависимости от температуры...» «Неужели Быков прав? — подумал он.— Вот скука-то, если он прав. Верно говорят, что самое разумное — самое скучное...»
Из рубки вышел Жилин с листком в руке. Он подошел к Быкову и сказал негромко:
— Вот, Алексей Петрович, это Михаил Антонович передает...
— Что это? — спросил Быков.
— Программа на киберштурман для рейса от Япета.
— Хорошо, оставь, я погляжу,— сказал Быков.
«Вот уже программа рейса от Япета,— подумал Юра.— Они полетят еще куда-то, а меня уже здесь не будет». Он грустно посмотрел на Жилина. Жилин был в той самой клетчатой рубахе с закатанными рукавами.
Юрковский неожиданно сказал:
— Ты вот что пойми, Алексей. Я уже стар. Через год, через два я навсегда уже останусь на Земле, как Дауге, как Миша... И, может быть, нынешний рейс — моя последняя возможность. Почему ты не хочешь пустить меня?..
Жилин на цыпочках пересек кают-компанию и уселся на диван.
— Я не хочу тебя пускать не столько потому, что это опасно,— медленно сказал Быков,— сколько из-за того, что это бессмысленно опасно. Ну что, Владимир, за бредовая идея — искусственное происхождение колец Сатурна! Это же старческий маразм, честное слово...
— Ты всегда был лишен воображения, Алексей,— сухо сказал Юрковский.— Космогония колец Сатурна не ясна, и я считаю, что моя гипотеза имеет не меньше прав на существование, чем любая другая, более, так сказать, рациональная. Я уже не говорю о том, что всякая гипотеза несет не только научную нагрузку. Гипотеза должна иметь и моральное значение — она должна будить воображение и заставлять людей думать...
— При чем здесь воображение? — сказал Быков,— Это же чистый расчет. Вероятность прибытия пришельцев именно в Солнечную систему мала. Вероятность того, что им взбредет в голову разрушать спутники и строить из них кольцо, я думаю, еще меньше...
— Что мы знаем о вероятностях? — провозгласил Юрковский.
— Ну хорошо, допустим, ты прав,— сказал Быков.— Допустим, что действительно в незапамятные времена в Солнечную систему прибыли пришельцы и зачем-то устроили искусственное кольцо около Сатурна. Отметились, так сказать. Но неужели ты рассчитываешь найти подтверждение своей гипотезе в этом первом и единственном поиске в кольце?
— Что мы знаем о вероятностях? — повторил Юрковский.
— Я знаю одно,— сердито сказал Быков,— что у тебя нет совершенно никаких шансов и вся эта затея безумна.
Они снова замолчали, и Юрковский взялся за отчет. У него было очень грустное и очень старое лицо. Юре стало его невыносимо жалко, но он не знал, как помочь. Он посмотрел на Жилина. Жилин сосредоточенно думал. Юра посмотрел на Быкова. Быков делал вид, что читает журнал. По всему было видно, что ему тоже очень жалко Юрковского.
Жилин вдруг сказал:
— Алексей Петрович, а почему вы считаете, что если шансы малы, то и надеяться не на что?
Быков опустил журнал:
— А ты думаешь иначе?
— Мир велик,— сказал Жилин.— Мне очень понравились слова Владимира Сергеевича: «Что мы знаем о вероятностях?»
— Ну и чего же мы не знаем о вероятностях? — спросил Быков.
Юрковский, не поднимая глаз от отчета, насторожился.
— Я вспомнил одного человека,— сказал Жилин.— У него была очень любопытная судьба...— Жилин в нерешительности остановился,— Может, я мешаю вам, Владимир Сергеевич?
— Рассказывай,— потребовал Юрковский и решительно захлопнул отчет.
— Это займет некоторое время,— предупредил Жилин.
— Тем лучше,— сказал Юрковский,— Рассказывай.
И Жилин начал рассказывать.
Я был тогда еще совсем мальчишкой и многого тогда не понял и многое забыл, может быть, самое интересное. Была ночь, и лица этого человека я так и не разглядел. А голос у него был самый обыкновенный, немножко печальный и сиплый, и он изредка покашливал, словно от смущения. Словом, если я увижу его еще раз где-нибудь на улице или, скажем, в гостях, я его, скорее всего, не узнаю.
Встретились мы на пляже. Я только что искупался и сидел на камне. Потом я услышал, как позади посыпалась галька — это он спускался с насыпи,— запахло табачным дымом, и он остановился рядом со мной. Как я уже сказал, дело было ночью. Небо было покрыто облаками, и на море начинался шторм. Вдоль пляжа дул сильный теплый ветер. Незнакомец курил. Ветер высекал у него из папиросы длинные оранжевые искры, которые неслись и пропадали над пустынным пляжем. Это было очень красиво, и я это хорошо помню. Мне было всего шестнадцать лет, и я даже не думал, что он заговорит со мной. Но он заговорил. Начал он очень странно.
— Мир полон удивительных вещей,— сказал он.
Я решил, что он просто размышляет вслух, и промолчал. Я обернулся и посмотрел на него, но ничего не увидел, было слишком темно. А он повторил:
— Мир полон удивительных вещей.— И затем затянулся, осыпав меня дождем искр.
Я снова промолчал: я был тогда стеснительный. Он докурил папиросу, закурил новую и присел на камни рядом со мной. Время от времени он принимался что-то бормотать, но шум воды скрадывал слова, и я слышал только неразборчивое ворчание. Наконец он заявил громко:
— Нет, это уже слишком. Я должен это кому-нибудь рассказать.
И обратился прямо ко мне, впервые с момента своего появления:
— Не откажитесь выслушать меня, пожалуйста.
Я, конечно, не отказался. Он сказал:
— Только я вынужден буду начать издалека, потому что, если я сразу расскажу вам, в чем дело, вы не поймете и не поверите. А мне очень важно, чтобы мне поверили. Мне никто не верит, а теперь это зашло так далеко...
Он помолчал и сообщил:
— Это началось еще в детстве. Я начал учиться играть на скрипке и разбил четыре стакана и блюдце.
— Как это так? — спросил я. Я сразу вспомнил какой-то анекдот, где одна дама говорит другой:« Вы представляете, вчера дворник бросал нам дрова и разбил люстру». Есть такой старый анекдот.
Незнакомец этак грустно рассмеялся и сказал:
— Вот представьте себе. В течение первого же месяца обучения. Уже тогда мой преподаватель сказал, что он в жизни не видел ничего подобного.
11
Катахреза — соединение несовместимых понятий.