Мы с сожалением признались в собственном невежестве.
В казарму мы вернулись с опозданием в полчаса. К нашему удивлению, никто и глазом не моргнул. Все были поглощены разговорами о свиньях.
— Эй, вы! — властно махнул рукой один офицер, подзывая нас. — Случайно не знаете имени свиньи, которая принадлежала Тору, а? Мы заключили по этому поводу небольшое пари. Хотим, чтобы кто-то разрешил наш спор.
Казалось, никто в Париже не знал клички этой свиньи. Я ее до сих пор так и не знаю.
14
Однажды в Сюрсне[143] полицейские вермахта арестовали двух мальчишек за незаконное владение пистолетами. Старшему было пятнадцать лет; младшему — всего тринадцать.
Их приговорили к смерти, но майор Шнайдер то ли из-за необычного гуманизма, то ли из страха перед близким концом войны — не решался привести приговор в исполнение. После нескольких проведенных в нерешительности дней он отправился прямо к самому генералу фон Хольтицу и попросил у него совета.
— Зачем обращаться ко мне? — холодно спросил фон Хольтиц. — Этот вопрос не имеет ни малейшего значения.
— Но ведь они еще дети.
— Им достаточно лет, чтобы знать закон, не так ли?
Майор Шнайдер не мог этого отрицать. На другой день мальчишек казнили на Монт Валерьене[144].
ГЕСТАПО КАПИТУЛИРУЕТ
По казармам быстро разнеслась весть: прибыли гестаповцы. Они были во дворе, на виду у любого мазохиста, который хотел смотреть на них. Длинные черные «мерседесы» стояли у главных ворот между парой астматичных DKW[145].
Услышали мы эту новость во время завтрака. Малыш тут же одним духом проглотил столько еды, что хватило бы на пять глотков, и побежал прятать три мешочка с золотыми зубами под розами гауптфельдфебеля Гофмана. Поднялась неистовая суета. Мало у кого сохранялся хоть какой-то аппетит. Порта, разумеется, продолжал бесстрастно есть, но Барселона постоянно утверждал, что у этого человека два желудка.
На кухне лихорадочно регулировали весы. Подсобные рабочие-французы исчезли и не появлялись несколько дней.
Майор Хинка благоразумно исчез. Врач, бывший в казармах всего пять минут назад, тоже словно сквозь землю провалился. Видимо, не только мы, простые солдаты, испытывали сильное нежелание встречаться с гестаповцами.
Поступил приказ построиться во дворе.
— Вот оно, — угрюмо пробормотал Хайде. — Что я вам говорил?
Сидевший рядом со мной Грегор потел от страха.
— Как думаешь, что нужно этим скотам?
— Откуда мне знать, черт возьми? — резко ответил я, придя от страха в раздражение.
Гестаповцы пошли в опустевшую столовую. Восемь человек были в привычных кожаных пальто и широкополых шляпах, ставших чуть ли не форменными. Они с важным видом расположились на помосте в конце зала — расселись на стульях под ярко раскрашенными коронами, все еще висевшими на стенах после празднества «Kraft durch Freude»[146], состоявшегося три дня назад.
Нас вызвали в столовую, и мы стояли в противоположном конце, а гестаповцы разглядывали нас холодными, серыми, немигающими глазами, выискивая лица, которые вызовут у них интерес. Чуть впереди остальных сидел невысокий, крепко сложенный человек с массивным подбородком, глазами навыкате и длинными, как у обезьяны, руками. Посреди зала стоял ряд пустых стульев; они зловеще дожидались первых жертв.
Сидевший впереди поднял графин с водой и отпил несколько глотков. В тишине было слышно бульканье. Потом ободряюще подался вперед и обратился к нам.
— Криминаль-обер-секретер Шлюкбебир. Гестапо.
Последовала краткая пауза, наверняка чтобы дать нашим тупым солдатским мозгам усвоить это сообщение.
— Я здесь, — продолжал с обворожительной улыбкой криминаль-обер-секретер, — как ваш друг. Я здесь для того, чтобы помочь вам. Мы, гестаповцы, такие же люди, как и вы. Вы должны доверять нам и ничего от нас не скрывать. — Улыбка его внезапно исчезла, сменилась выражением ненависти и жестокости. — Бояться нас нужно только тем, у кого нечиста совесть! Только тем, кто нарушил закон, только тем, кто предал свою страну и подвел своего фюрера, нужно ежиться от страха при виде нас!
Снова пауза. Мы оставались бесстрастными. Несколько человек зевнули.
Шлюкбебир позволил жестокой мине постепенно исчезнуть и сменил ее приветливой улыбкой вестфальского крестьянина.
— Послушайте! — ободряюще заговорил он. — Давайте поймем друг друга. Давайте будем откровенны. Тем, у кого чиста совесть, совершенно нечего бояться. Мы, гестаповцы, салютуем вам. Становому хребту немецкой армии! Давайте дружно встанем и споем наш национальный гимн!
Он добродушно отбивал ритм графином. Гестаповцы пели громко, а из нашего конца зала раздавалось несколько слабых, унылых звуков. Когда гимн пришел к нестройному завершению, Шлюкбебир одобрительно кивнул. Потом поставил графин и водрузил руки на бедра.
— Я бы хотел, чтобы это был только лишь визит доброй воли. К сожалению, есть серьезные — нет, прискорбные — дела, которые необходимо обсудить. — Он шагнул вперед и простер руки к нам. — Голос его поднялся до потрясающего крещендо. — Еврейские вредители запятнали вашу честь!
Я взглянул на стоявшего рядом Порту, и мы пожали плечами.
— Вы знаете, — продолжал Шлюкбебир тем же хриплым криком, — что сделки на черном рынке наказуемы по уголовному кодексу!
Он достал из кармана и торжествующе воздел уголовный кодекс, словно факел свободы.
— Наказуемы смертью!
Голос его поднялся еще на пол-октавы. Рука, держащая «факел свободы», быстро прошлась по горлу в не оставляющем сомнений жесте.
— Черный рынок — это новая чума Европы! Избавьтесь от черного рынка, и вы избавитесь от еврейской пятой колонны! — Он угрожающе потряс обеими руками. — И мы избавимся от нее! Очистим Европу от этой гнойной язвы! Очистим Европу от грязных еврейских свиней, занимающихся этим отвратительным делом!
Криминаль-обер-секретер, зловеще хмурясь, уставился на стоявших в переднем ряду солдат. К сожалению, по какой-то оплошности, там стояли мы.
— Садитесь сюда!
Он резко указал на пустые стулья.
Мы ждали в надежде, что кто-то другой, у кого чиста совесть, выполнит этот приказ, но, казалось, все мы предали свою страну, подвели своего фюрера и имели все основания бояться встречи с гестаповцами. Никто не двинулся с места. Нам ничего не оставалось, как смело выйти вперед и рассесться полукругом на стульях. Я сказал себе, что это просто случайность; этот человек ничего не имел против нас, ему просто требовались козлы отпущения, чтобы усадить их на свои штрафные стулья и нарезать ремней из их кожи. Только совесть у меня не была чистой, и я не мог быть уверен.
— Ну-ну, солдаты. — Шлюкбебир встал перед нами, расставив ноги. — Я уже сказал, что мы, гестаповцы, ваши друзья. Мы здесь затем, чтобы помочь вам защитить свою честь от этих акул черного рынка.
Он допил из графина воду и громко, раскатисто рыгнул.
— Пропало десять мешков кофе! — выкрикнул он. — Этот кофе продали на черном рынке евреи! Мы, гестаповцы, знаем это наверняка! Гестаповцы знают все! Где этот кофе?
Вопрос казался общим, но мы, второе отделение, сидевшие в центре зала, чувствовали себя первыми подозреваемыми. Остальные воспользовались возможностью обратить на нас сосредоточенный взгляд, и мы почувствовали, что сила общественного мнения немедленно нас осудит. Краем глаза я увидел, что Старик разрывает свой блокнот на тонкие полоски, что Хайде загасил недокуренную сигарету и тут же закурил другую. Гюнтер запрокинул голову и сосредоточенно разглядывал черный потолок. Барселона деловито отрывал пуговицу с мундира, Малыш рассматривал подошву сапога, а Грегор старательно постукивал ногтем по зубам, словно искал в них дупла. Только Порта держался беззаботно. Он смотрел прямо на Шлюкбебира, и взгляды их встретились.
143
Пригород Парижа. — Прим. ред.
144
Название холма под Парижем, на котором немцы производили расстрелы осужденных. — Прим. ред.
145
Известная немецкая марка мотоциклов. — Прим. ред.
146
«Сила через радость» (нем.), название немецкой организации, в рамках Германского трудового фронта занимавшейся досугом и отдыхом трудящихся. — Прим. ред.