— Выключите свет, болваны, вы слепите меня!
К моему удивлению, русские выключили прожектор безропотно.
— Я убираюсь отсюда! — крикнул я, выскочил из снеговой норы и бегом пустился прочь, пока русские не одумались.
С их позиций доносился веселый смех, но я понимал, что их веселье может в любой миг смениться яростью.
До Гумрака мы добрались без происшествий, и Малыш злорадно протянул Порте кучу железных обломков и лоскутьев брезента.
— Пожалуйста.
Порта глянул на них.
— Что это?
— Старая колесница, — ответил Малыш ликующе. — Та кровать, которую ты просил… Я головой рисковал ради этого хлама. Русские пытались застрелить меня, правда, Свен?
— Не стоит говорить так категорически, — ответил я раздраженно. — По-моему, они были вдребезги пьяны.
12
Генерал[81] СС Пауль Аугсберг[82] явился в штаб 6-й армии и потребовал встречи с генералом Паулюсом.
— Герр генерал! — начал Аугсберг вполне почтительно, однако тон его говорил, что он пришел по важному делу и не может попусту тратить время. — Считаю совершенно необходимым, чтобы немедленно был отдан приказ прорываться сквозь позиции русских. Пытаться продолжать сражение таким образом — сущее безумие, и все это понимают. При нынешнем положении вещей у нас хватит танков и тяжелой артиллерии, чтобы прорваться. Только разрешите, и я докажу это вам! Но через несколько дней такой возможности уже не будет… Смотрите! — Он воодушевленно ткнул пальцем в стенную карту. — Попытку нужно сделать вот здесь… возле Каслановки. В этом месте позиции противника не эшелонированы в глубину. У нас есть превосходная возможность прорваться.
— Генерал Аугсберг, — ответил с улыбкой Паулюс, — вы прекрасно понимаете, что просите о невозможном. Фюрер отдал совершенно ясный приказ: мы должны сохранять свои позиции и оборонять их.
— Оборонять? Оборонять? Чем, черт побери? Снежками и трупами?
Паулюс слегка пожал плечами. Генерал Аугсберг подался к нему через стол.
— Что ж, пусть так! Раз Гитлер велит оставаться здесь, надо оставаться… но давайте хотя бы сообщим русским, что готовы к переговорам!
Паулюс покачал головой.
— Никаких переговоров, генерал Аугсберг. Приказ фюрера совершенно категоричен. Мы остаемся здесь и сражаемся.
Аугсберг распрямился. Вытянув лицо и вскинув брови, уставился с высоты своего роста на Паулюса.
— Можно узнать, с какой целью? Вы умышленно хотите довести солдат до крайности? Хотите, чтобы они взбунтовались против нас и покончили с нами?
— Не опасайтесь этого, генерал. Немецкие солдаты никогда не взбунтуются против своих офицеров, в них глубоко укоренилась привычка к повиновению. Все успехи нашей страны основаны на нерушимой цепи повиновения от низшего ее звена до высшего…
— Слепого повиновения! — резко произнес Аугсберг. — Бездумного, нерассуждающего…
— Может быть, и так, однако это качество в конце концов приведет нас к победе. Пусть в настоящее время положение дел выглядит мрачно, но не стоит падать духом из-за малозначительной неудачи, генерал Аугсберг. В итоге мы победим. Немцы ничего не делают наполовину.
— Похоже, да, — злобно сказал Аугсберг. — Разумеется, никто не сможет нас обвинить, что мы были разбиты наполовину под Сталинградом… нешуточная, полномасштабная бойня!
Он резко повернулся и вышел из кабинета, раздраженно зашагал по громадным, широким коридорам бывшего здания НКВД. Вокруг кабинетов генерала Паулюса и его штабистов были сложены штабелями тела немецких солдат. Вдоль стен наподобие мешков с песком высились замерзшие трупы. Достойные солдаты отечества даже в смерти.
Генерал Аугсберг продолжал путь по коридорам, где бок о бок лежали больные и раненые, умирая на каменном полу. Прошел через находившуюся рядом с операционной комнату. Она была полна трупов и ампутированных конечностей, небрежно разбросанных по полу. Несколько человек, возможно, были еще живы, но хирурги махнули на них рукой, как на безнадежных. В углу сидел, сжавшись, с бессмысленным взглядом и полными слез глазами генерал фон Даниэльс. Губы его беззвучно шевелились, нижняя дрожала. Генерал Даниэльс потерял целую дивизию — 176-ю пехотную[83]. Все семнадцать тысяч человек были уничтожены русскими; теперь их командир оплакивал своих покойников и утраченные надежды, разум его был безнадежно сокрушен. Генерал Аугсберг остановился, посмотрел на него, покачал головой и пошел дальше.
Другие офицеры, которых он миновал, с виноватыми лицами и втянутыми в плечи головами, таясь, проскальзывали в тени стен… старшие офицеры, выполнявшие приказ сражаться до последнего солдата, до последнего патрона, отправившие полицию вермахта даже в госпитали вытаскивать раненых биться за отечество, и теперь, загубив много тысяч чужих жизней, твердо намеревались сохранить собственные. Их взгляды были обращены на далекую Волгу, на бегство любой ценой от упорного сражения до последнего солдата и растущих гор трупов.
Генерал Аугсберг пересек двор и продолжал путь среди черных, все еще дымившихся развалин. Внизу по улице проходила длинная, узкая, беспорядочная колонна унылых солдат. Они были одеты в лохмотья, головы их свешивались на грудь, ноги волочились, плечи сутулились. Генерал Аугсберг стоял, глядя на них. Немецкая армия en route[84] бог весть куда, бог весть зачем. Солдаты просто бросятся в снег и будут стрелять наобум, пока не кончатся патроны. Их смерть была неизбежной и бессмысленной.
Последний солдат скрылся из виду. Генерал Аугсберг, казалось, внезапно принял решение. И твердым шагом пошел дальше среди развалин.
ОТСТУПЛЕНИЕ
Чуть свет генерал Аугсберг появился среди нас. Молча бросил мешок с продуктами, потом неспешно принялся вынимать из карманов все личные бумаги и сжигать их. Мы смотрели на него в изумлении. Лицо его было суровым, губы плотно сжатыми. Когда вспыхнула последняя бумага, он повернулся и обратился к нам.
— Так! — Генерал оглядел нас, взгляд его задерживался то на одном, то на другом, словно он пытался определить нашу возможную реакцию. — Делаю вам простое предложение: либо вы остаетесь здесь и дожидаетесь русских, либо идете со мной и пытаетесь пробиться к нашей линии фронта. Выбор за вами. Если останетесь, почти наверняка погибнете. Если пойдете со мной, перспективы вряд ли более радужные. Решите идти — пойдем налегке. Понесем только оружие и боеприпасы. Идти будет трудно, возможно, мы не достигнем цели. Может быть, вы предпочтете остаться и попытать счастья с русскими. Если да, не буду вас винить. Я предлагаю не веселую прогулку — только возможность нелегкого успеха. Кое-кто может назвать это самоубийством. Я пока не знаю. — Он сделал паузу. — Так. Это все. Я иду.
Генерал Аугсберг повернулся и зашагал в первые красно-золотистые лучи восходящего солнца. Наступила недолгая тишина, потом Старик медленно поднялся, потянулся, прижал руки к пояснице, взял автомат и легкой поступью двинулся вслед за генералом. Мы один за другим последовали его примеру и в итоге растянулись в длинную колонну примерно из восьмиста человек, остатков разных полков. Среди нас было даже двое летчиков. Их «кондоры»[85] подбили, но им удалось приземлиться за немецкими позициями, и теперь они присоединились к нам в попытке сохранить жизнь. Летчики шли прямо передо мной, и я взирал с все усиливающейся завистью на их меховые куртки и унты. На мне, как и на других, были всевозможные лохмотья, я забыл ощущение удобства и тепла. Кроме того, я нес на плече пулемет и треногу, она врезалась в отощавшую плоть и выступающие кости. Пройдя несколько километров, я раздраженно выругался и бросил треногу в снег. Легионер укоризненно покачал головой.
81
Точнее — бригадефюрер (в соответствии с текстом оригинала везде далее — генерал). — Прим. ред.
82
Вымышленный персонаж. — Прим. ред.
83
Генерал-лейтенант А. Э. фон Даниэльс командовал под Сталинградом не 176-й, а 376-й пехотной дивизией. — Прим. ред.
84
На пути (фр.). — Прим. пер.
85
Имеются в виду самолеты «Фокке-Вульф Fw.200 Кондор». Морские разведчики-бомбардировщики, в указанное время они использовались под Сталинградом в качестве транспортных самолетов. — Прим. ред.