Наконец Палыч приехал. Евдокия Тарасовна видела мою рационализаторскую деятельность и даже принимала некоторое участие и поэтому тоже поглядывала на мужа с затаённой хитростью и нетерпением. А он, как на грех, не торопился содрать с себя многочисленные одежды, ибо был упакован по случаю мерзейшей погоды, как капустная кочерыжка.
Наконец он разоблачился, и мне удалось послать его одного в баню под тем предлогом, что я, дескать, никак не пойму, топить ещё или уже хватит.
Палыч поинтересовался насчёт коптилки, достал из кармана мокрого плаща фонарик и ушёл.
Мы с Евдокией Тарасовной, как диверсанты к адской машине, бросились в сарайчик к розетке. Евдокия Тарасовна осталась на улице и должна была подать сигнал.
— Включай! — на весь огород прошептала она, и я включил.
Из бани послышался какой-то грохот, вскрик и потом длинная, замысловатая брань. Как потом выяснилось, Палыч слишком резво отпрянул от вспыхнувшей лампочки и угодил затылком в дно висящей на стене шайки. Хорошо, что он был в шапке, а то было бы ещё громче…
Впрочем, ожидаемого мною восторга лампочка не вызвала.
— А-а… — сказал Палыч, — какая разница… Своё хозяйство и впотьмах нашаришь…
Обычно я иду в баню намного раньше Палыча, но только с его особого на то разрешения. Он должен самолично проинспектировать состояние каменки. Всё ли там прогорело. Не будет ли угару от оставшихся угольков. Стоит ли их заливать или нужно просто подцепить лопатой и вынести на улицу в ведро с водой. Тут нужен большой опыт, иначе какая-нибудь несчастная головешка, забившаяся в уголок, способна напрочь выесть глаза дымом и испортить всё удовольствие. Это и есть основное неудобство курной бани. По оно несопоставимо с её достоинствами. В курной бане ни одна калория не пропадает втуне. Сам дым, прежде чем выползти на улицу в низкую дверь, стоит плотной завесой вверху и согревает помещение. Мне могут возразить, что, мол, в грамотно сложенной печке с многоколейным дымоходом дым работает с такой же теплоотдачей. Может быть, может быть. Но согласитесь, построить такую печку несколько сложнее… К тому же как бы там ни было, а курная баня всё-таки экономичнее бани «по-белому». Уж как и за счёт чего это получается, я не знаю. Так есть. А аромат? А тот факт, что «курная» баня служит ещё и коптильней? Прекрасной коптильней, уверяю вас. Копчёного окорока и колбасы вкуснее, чем у Палыча, я не едал.
Направляюсь я в баню первым оттого, что мои банные привычки идут вразрез с привычками Палыча. Более того, противоречат его привычкам. Я, например, парюсь до пяти раз. Между заходами в парную люблю посидеть в предбанничке и покейфовать. В Москве, в первом, повышенном разряде Сандуновских бань, куда хожу постоянно, я при этом закутываюсь в простыню и иногда балую себя бутылочкой пивка, хотя знаю наизусть, что чай полезнее.
Палыч же не выдерживает моей «поддачи» и вынужден слегка проветрить баню, прежде чем париться.
Удивительно, насколько различный смысл мы с ним вкладываем в это слово. Для меня «париться» — это хорошенько прогреться, что называется, до самых косточек, пропотеть и под конец, когда организм уже полностью адаптировался и ощущение жара немного притупилось, взбодрить себя веничком. Впрочем, веничка мне хочется не каждый раз.
Для Палыча попариться означает лечь на свою «полку», задрать ноги к потолку и до изнеможения исхлестать себя веником. Для него слово «париться» является синонимом слова «хлестаться». Для такой энергичной работы температура, естественно, требуется пониже… Поэтому он и подгадывает к моему последнему заходу.
Хлещется (парится) Палыч долго, но только один раз. Потом слезает с полки и тут же моется, сидя прямо на полу и поставив шайку промеж вытянутых жилистых ног. Потом сразу же одевается. Поэтому предбанник служит для него просто раздевалкой, и его размеры не имеют значения.
Так было и в тот день, когда я провёл лампочку и когда в маленькой закопчённой бане возник величественный образ римского водопровода.
Я забыл упомянуть, что тот день был отмечен ещё одним моим (революционным по своей смелости) поступком.
Дело в том, что все манипуляции с водой — наливание в шайки кипятку, разбавление его холодной водой, поливание намыленной головы и т. д. — производились тяжёлой, сделанной из артиллерийской гильзы латунной кружкой; которая, несмотря на свою солидную, как бы литую тяжесть, не вмещала в себя больше стакана жидкости.
Зато обладала чудовищной теплопроводностью. Стоило этой кружкой прикоснуться к кипятку, как она вся и её массивная ручка особенно раскалялись чуть ли не докрасна. Так мне казалось. Я непременно ронял её, дул на пальцы и терпел насмешки Палыча, который уже не совсем в шутку говорил что-то о барстве и дамских пальчиках. Как я понимаю, отыгрывался за моё преимущество в парной. Пару-то моего он не выдерживал…
Так вот, в тот день я эту кружку волевым решением заменил на эмалированный ковшик с длинной удобной ручкой и вполне вместительный.
Палыч, не выказавший восторга по поводу лампочки, по поводу ковшика небрежно заметил:
— А мне и кружкой было удобно… У меня же пальчики не дамские…
— Ну хорошо, хорошо, — сказал я, окатывая его из ковшика, — но ведь ковшик удобнее?
— Мне всё равно, что то, что это, — сказал Палыч. — У меня руки не горели…
— Вот ведь чёрт упрямый! — сказал я.
Домывались мы молча. Потом я перевесил лампочку в предбанник и увидел, что Палыч, пришедший позже, принёс алюминиевый двухлитровый бидончик, который и плавал теперь в ведре с холодной водой.
Палыч неспешно вытерся, натянул на распаренное красное тело голубую с начёсом нижнюю рубаху и такие же кальсоны, повязал голову полотенцем, совершенно как бабы платком, и после этого откинулся, зашуршав пришпиленной к стене газетой и закрыв глаза.
— Бидончик-то достань, — сказал он.
Я вынул ледяной бидончик и приоткрыл крышку В нос ударил медовый, неописуемый и несказанный запах.
— Ух ты чёрт! — сказал я и припал губами к холодному краю бидончика.
— За кружкой сходи, — сказал Палыч, не открывая глаз. — Расчертыхался… В бане не ругаются.
Я сходил за кружкой, остудил её в том же ведре, налил медовухи и почтительно протянул Палычу. Тот разлепил тяжёлые веки, принял сосуд, отставив мизинчик, сложил губы трубочкой и вытянул медовуху одним долгим духом, сладострастно постанывая при этом.
— Глотку не застуди, — сказал Палыч и снова откинулся и закрыл глаза.
— И кружка пригодится, — сказал я, выпив свою порцию и пристраивая кружку на одном из многочисленных гвоздей. — Пусть она так и остаётся в предбаннике для питья, — продолжал я настаивать на своих революционных преобразованиях.
Палыч на эти мои слова тихонько про себя вздохнул, глаз, между прочим, не открывая.
— Нет, — упёрся я, — ты всё-таки скажи, ведь ковшиком удобнее? Особенно поддавать… И вообще, поливаться. Сколько хочешь, столько и зачерпнул… А кружкой черпаешь, черпаешь, особенно кипяток…
— Аж уронишь раза два… — ухмыльнулся с закрытыми глазами Палыч.
— Ну хорошо! — вскричал я. — Допустим, у тебя тренированные руки, дублёная кожа и ты не чувствуешь температуры, а вернее всего, можешь её терпеть. Но зачем терпеть? Зачем мириться с неудобством, когда для удобства достаточно лишь сменить посудину? Или провести лампочку. Вот признайся как на духу, ковшом удобнее работать?
— Ну чего прилепился? — улыбнулся Палыч. — Плесни-ка лучше медовушки. Специально для тебя ставил. Ты как написал, что к нам собираешься, я думаю, дай поставлю… А то он и медовухи-то настоящей, наверное, не пробовал.
— Пробовал, когда в Суздале был на экскурсии, но там не такая, конечно, хотя тоже неплохая.