Однако же спустя несколько часов, оставшись с глазу на глаз с Гамалиэлем, я прошептал: «А вдруг тот, кому они позволили убежать, и станет нашим погубителем?» Тогда Гамалиэль отпустил престранное замечание: «Он не может губить, ведь о нем возвещают как о Спасителе!» Я только пожал плечами и процедил: «Да веришь ли ты сам в то, что говоришь?» — «Я верю всему, что рассказывают, — отвечал он. — Таково мое ремесло — все слышать и все повторять. Наш мир настолько безумен, что никогда не хватит богов, чтобы заняться здесь всем. Не нам дано выбирать между Юпитером и Яхве!» Я спросил: «А кому же?» Он улыбнулся в пустоту и только проронил: «Время покажет!»
Я велел ему хорошенько записать все нами сказанное, ибо перестал понимать, где я, с кем я и даже, собственно говоря, кто я.
Моя болезнь уходит все дальше вглубь. Сердце, легкие, даже желудок — все задето. Что ни съем, рвота. Сегодня Гамалиэль распорядился перенести меня в носилках к источнику Каллирои, что около Мертвого моря. Теплые серные ванны, надеялся он, утихомирят мои страдания. Однако едва я погрузился в теплый бассейн с пахучей водой, как потерял сознание. Пришел в себя, окруженный призраками. В бреду мне почудилось, будто все, мною убиенные, еще в крови, собрались, чтобы сопровождать меня. Но то был кортеж, прославляющий триумфатора. Казалось даже, они побуждают меня увеличить их число. Чтобы не лишать их такого удовольствия, я приказал истребить после моей смерти всех сколько-нибудь заметных людей в царстве Иудейском. Затем в итоге долгих размышлений по поводу моего друга, верного Гамалиэля, я тайно поручил нашему исполнителю всяких темных дел, неизменному и незаменимому Бинную, нынче ночью, когда писец заснет, перерезать ему горло.
Дело сделано. Гамалиэля больше нет, и так лучше. Он слишком много знал обо мне, обо всех нас. О Риме, об Иудее. После столь долгого копания во всяких секретах некоторые умы, перегруженные чрезмерным обилием сведений, рискуют лопнуть, взорваться, и тогда осколки черепа способны опасно ранить их ни в чем не повинных близких. Мне теперь не нужен писец. Те несколько строк, что с трудом нацарапаны на сем папирусе, написаны мною собственноручно. Впрочем, я специально это оговорил, приписав: «Начертано моею рукой», и внизу листа приложил личную печатку. Теперь я скатаю странички в свиток и обвяжу шнурком. Если кто-нибудь их найдет, через неделю или сотню лет, он поймет, почему истребление тех невинных было наилучшим способом урегулировать сложное дельце меж богами Олимпа и Богом так называемого Мессии.
Недавно Гамалиэль призвал к моему одру астролога. Они, посовещавшись, объявили мне, конечно иносказательно, что я, вне всякого сомнения, помру через несколько дней: к ближайшему полнолунию. Такая определенность приносит облегчение. Жизнь слишком тягостна для меня с тех пор, как мое тело не хочет иметь со мною ничего общего. Все время думаю о младенцах, которые, так сказать, избегли общей участи и не были истреблены вопреки моему приказу. Не зная в точности их имен, не могу ни благословить их, ни проклясть. Впрочем, убежден, что на мне нет никакой вины перед ними. Быть может, как раз благодаря просчету, допущенному в порядке исполнения резни, произведенной, настаиваю на этом, по моему почину, какой-либо из уцелевших счастливчиков и сойдет за причастного чуду в глазах слабых умом селян. Сам того не желая, я дал ему повод покрыть себя славой, чего бы с ним никогда не случилось, раздели он участь своих одногодков. Конечно, там были еще и беременные женщины, способные разродиться младенцем-мальчиком. Надо бы ради полной надежности упразднить и их, воспользовавшись тою же оказией. Но хочется верить, что они произведут на свет одних девчонок! По сути, если какой-то малец и вышел целехонек из того неотвратимого смертоубийства, он всем обязан именно мне! В последнем усилии благочестивой покорности и всепонимания я возношу молитвы Юпитеру и Яхве одновременно. Как поддержать равновесие между этими двумя? Надеюсь, у будущих поколений хватит благоразумия, чтобы оставить сей вопрос без ответа вплоть до конца времен. Не имея больше ничего добавить к повествованию о деле, которое, если еще и волнует моих современников, будет наверняка забыто потомками, подписываюсь в полном спокойствии духа и в совершенном чистосердечии: Ирод, царь иудейский.
Джейн, или
Злоупотребление невинностью
Едва Джейн успела отпраздновать день своего рождения, как родители объявили ей, что разводятся. Эта новость была лучшим деньрожденным подарком из всех, что она получала с тех пор, как появилась на свет. Очумев от радости, она висла на шее то у папы, то у мамы, душила их поцелуями. Тем не менее она любила своего отца Антуана Бишру, крупного промышленника, производящего фармацевтические товары, человека, что никогда не улыбался, а рот открывал лишь затем, чтобы обругать правительство, осудить запаздывание почтовых отправлений или обличить плутни администрации фискального ведомства, которое разоряется и от этого вконец озверело. Это он, решительный сторонник открытых границ, настоял, чтобы ее имя Жанна, на его вкус слишком банальное и даже чересчур, как он выражался, «франкофильское», было преобразовано в «Джейн» — его пленяло англо-саксонское звучание. Мама проявляла в этом вопросе некоторую сдержанность, опасаясь, что окружающие могут не понять необходимости такого переименования на британский лад. Однако папа живо заткнул ей ротик сентенцией, что, дескать, принимая подобное решение, он ставит их дочь «на высоту, открытую всем веяниям эпохи». Что до мамы, она согласилась на это оппортунистическое крещение скрепя сердце. Ей, без сомнения, больно было видеть, что обожаемое дитя из-под покровительственной сени Жанны д’Арк перемещается в кровавую тень Джейн Грей, которую Мария Тюдор низложила и обезглавила в отместку за ее притязания на британскую корону. Эти патронимические разногласия послужили отправной точкой для множества иных споров, непрестанно сотрясавших основы их брака. По мнению своего супруга, нравоучительного, сероватого, дальновидного и унылого, словно витрина тех фармацевтических товаров, выпуском которых он ведал, Джеральдина была образцом всех женских вывертов, кокетства, легкомысленных проделок и прочих штучек. Это сожительство противоборствующих начал — суровости и фантазии, тяжеловесности и легкости не могло иметь иного исхода, кроме окончательного слома. Вот уже одиннадцать лет оба готовились к худшему, переходя от бурных ссор к зыбким примирениям. Разрыв оказался безболезненным, бракоразводный процесс прошел быстро и с корректными результатами как в плане человеческих отношений, так и в материальном. Само собой разумеется, что заботы о маленьком ребенке правосудие поручило матери. Джеральдина сохранила за собой также квартиру и половину мебели. Поскольку украшением их интерьера в свое время занималась она, ей же предоставили приоритетное право в разделе имущества. Надо сказать, она всегда отличалась столь изысканным вкусом и выглядела так мило, чаруя окружающих миндалевидными глазами цвета зеленого каштана, пурпурным ртом и слегка заостренным подбородком, что муж, хотя бы и бывший, ни в чем не смог ей отказать.
Однако как только со всеми подробностями материального свойства благодаря сговорчивости Антуана Бишру было полюбовно улажено, перед Джеральдиной встала капитальная проблема: выбор «преемника». Это оказалось делом нескольких дней. Судя по всему, на этапе своих последних эмоциональных разочарований она уже присмотрела «кандидата». Или речь шла о посланце Небес, вставшем на мамочкином пути в час ее величайшего одиночества? У Джейн не было времени задать себе такой вопрос. Едва лишь она успела впервые услышать из материнских уст имя этого ниспосланного Провидением незнакомца, как мужчина уже обосновался, будто у себя дома. На сей раз по обоюдному согласию было решено обойтись без смешных формальностей буржуазного брака, а удовольствоваться прочным сожительством. Мужчину звали Норберт Барух. По такому имени невозможно с точностью определить национальность, что в глазах Джеральдины было залогом безопасности. На взгляд он тоже производил успокоительное впечатление. Рослый такой бодряк, плечищи, как у грузчика, взгляд искренний, говорит приятным баритоном, никого не критикует, всем доволен и никогда не сует нос в хозяйственные счета. Что же касается рода занятий своего приятеля, Джеральдина говорила, обходясь без уточнений, что он «вращается в банковской сфере».