— В моей семье, — рассказывает отец, — были трудности с восьмым, с ним все время надо было заниматься. В семье жены было всего двое детей, и она не видела разницы. Матиас стал аккуратным. Он сам просится и все быстро делает. А я совсем погиб, — добавляет он, — я превысил скорость и у меня отобрали права. Будь у меня права, я бы выкрутился, поехал бы в М. (название местности). А еще у меня украли «плей-мобил» (вместо того, чтобы произнести «плейхоум»).
Как я поняла, отец Матиаса очень удручен и совсем не верит в свое будущее. После разговора со мной он спускается в приемную и дожидается там Матиаса.
— Ты принес камушек? — спрашиваю я Матиаса. Он не отвечает и накладывает пластилин в чашку, а затем с помощью ножа извлекает его оттуда. Чашка падает на пол, он слезает со стула, чтобы достать ее. Затем с огорченным видом разглядывает соску для бутылочки и произносит: «дырка». Но пластилин через нее не проходит — это его огорчает. Затем он становится очень активным, говорливым и называет все цвета фломастеров, которыми рисует…
Двадцать второй сеанс (Матиасу два года и девять месяцев)
Он принес свой камень и небрежно положил его на стол. Он изучает все, что лежит на столе, охотно разговаривает, называет все цвета, рисует.
Нянечка поднялась, чтобы сообщить, что когда Матиас недоволен, он спускает штанишки.
Он не хочет сидеть на подушке, которую я подкладываю на стул, чтобы ему было удобнее сидеть, так как стул не предназначен для его маленького роста. Но с подушкой он ведет себя также, как в свое время с подгузниками: его желания опережают его физические возможности. Он ловко пользуется всеми инструментами и прикалывает свой талон к доске, сделанной из пробки.
Двадцать третий сеанс
Матиас принес камушек и показывает мне его, как только входит. Сегодня во время сиесты он сделал «ка-ка», выпачкал экскрементами постели других детей, а затем пытался их очистить. Он весь вымазался. И не захотел спать во время сиесты. Нянечка пыталась пристыдить его, тогда он написал на пол, после чего взял тряпку и сам все вытер. Рассказав об этом, нянечка выходит и оставляет Матиаса наедине со мной.
Сегодня он очень активен и разговорчив. Он играет с пластилином и старается не смешивать цвета. Он лепит грузовичок, кролика, возит их по столу и переправляет через мост. Я напоминаю, что у его папы есть грузовик («плеймобил», который украли). Из синего пластилина он лепит курицу, затем петуха. А это самолет — он катит, катит его по столу, пока тот не падает на пол. Он осваивает понятие «такой же» на примере двух фломастеров одного цвета.
Двадцать четвертый сеанс
Матиас забыл свой камушек. И каждый день хоть раз делает в штанишки.
Он неохотно поднимается в мой кабинет и тяжело дышит, но уверяет, что хочет, чтобы сеанс состоялся. Он не снимает куртки. Свалив на пол весь пластилин, все фломастеры и опрокинув стулья, он садится в угол и со злостью бросает пластилин в дверь. Последние несколько сеансов я не очень хорошо понимаю его поведение. Его проделки с «пи-пи» и «ка-ка» очень сильно занимают не только его родителей, но и нянечек. Я вижу, что в разных местах он ведет себя совершенно по-разному. И я объясняю ему, что в разных местах могут быть разные правила, это зависит от места и людей, которые там живут. У него дома, в яслях и у меня в кабинете правила могут быть разными — нужно просто знать их и привыкнуть к ним.
Двадцать пятый сеанс
Матиас очень охотно поднимается ко мне. В руках у него полно фломастеров, которые он взял в зале ожидания. Он нарочно не принес своей символической платы. Поэтому я вскоре прерываю сеанс (раз он не принес камушек) и говорю, что рада, что он так ясно дал мне понять, что не хочет сегодняшнего сеанса. Он с достоинством выходит. Ожидавшая его в приемной нянечка говорит, что Матиас брал с собой камушек, но по дороге потерял его. Я ему говорю:
значит, одна часть Матиаса не хотела сегодняшнего сеанса и она взяла верх.
Двадцать шестой сеанс
Нянечка говорит, что последние три месяца Матиас, если что-то не по нем, раздевается и плюется (раньше в этих случаях он делал под себя). И это крайне неприятно, потому что другим детям это нравится, и они начинают делать то же самое. Отец Матиаса не выносит, когда тот раздевается (как он не выносит его нечистоплотности).
Матиас забыл свой камушек, но хочет продолжать сеанс. Он много говорит, сам комментирует все, что делает, использует такие понятия, как «большой», «маленький», «такой же», называет птиц, которые ему известны (ворона, чайка) и т. д.
Двадцать седьмой сеанс
Спустившись в приемную, я вижу, что Матиас лежит там на полу и плюет в рисунок, а его камень лежит рядом с ним.
Поднимаясь ко мне, он свистит в свисток от чайника (служащий ему игрушкой). Грязными руками он лезет в рот, мочит их слюной, а затем водит ими и «пишет» по стене.
За весь сеанс он не произносит ни слова. Рот у него открыт, а язык высунут, как во время самых первых сеансов. Он ставит стул перед дверью и подползает ко мне под стулом. Он снимает ботинок с одной ноги, затем садится, чтобы надеть его. Теперь он раскачивает стул, стоящий у него над головой. В конце концов он ушибает руку, но не жалуется.
Когда сеанс заканчивается, он не хочет уходить (вот если бы стулом можно было загородить дверь, не нужно было бы уходить). Он поднимается с пола, садится, рисует, разговаривает.
Такое впечатление, что на протяжении одного сеанса Матиас из одной возрастной категории перешел в другую. В начале сеанса он вернулся к тем средствам выражения, которые ему были свойственны в возрасте, когда он пережил разрыв и депрессию, а в конце — снова обрел свой реальный возраст.
Двадцать восьмой сеанс
Такие сеансы, как сегодня, я называю для себя «Матиас — мальчик», в отличие от первоначальных сеансов, когда видела перед собой «детеныша животного». Он подвижен и динамичен. И его все интересует: новые слова, новые предметы, инструменты и т. д.
В конце сеанса я спрашиваю, принес ли он камушек. Он заявляет, что хочет приходить ко мне, но не хочет приносить камень. То есть он предпочитает вернуться к ситуации, когда я не требовала от него символической платы.
Я объясняю ему, что в таком случае это уже не будут сеансы психоанализа. В самом начале занятий я не просила приносить его камушек, потому что думала, что он чересчур маленький. Но теперь я вижу, что ошибалась и должна была сразу потребовать от него этой платы. Перед уходом он раскладывает по местам все предметы, которыми пользовался во время сеанса, и прощается.
Двадцать девятый сеанс
Матиаса не привезли на сеанс, потому что в яслях перепутали день и час приема. Досадно! Зато пришли сотрудники социальных служб. Они говорят, что считают необходимым подыскать для Матиаса временную приемную семью, но не хотят помещать мальчика в ту же семью, в которой живет его старший брат. Они предвидят, что это будет ударом для его родителей, но так будет лучше для Матиаса.
При общении с социальными службами, которые защищают интересы ребенка, психоаналитик (я подчеркиваю: не психолог, не воспитатель, а именно психоаналитик) не должен вмешиваться в реальную жизнь ребенка и в те решения, от которых зависит его судьба, хотя порой это бывает очень нелегко!
Тридцатый сеанс
Матиас ездил в горы с другими детьми, и все прошло очень хорошо. Он снова не принес камень. Он красит в фиолетовый цвет окна грузовичка «мобил-хоум». В этом грузовичке происходит что-то таинственное: может быть, в нем едут его отец и мать? Матиас много рассуждает и в конце сеанса говорит: «Все, конец».
Я отвечаю, что согласна с ним: это действительно «конец». Курс лечения закончен. Теперь он уже вполне самостоятельно и без меня способен расти и развиваться как мальчик.
Я решила прекратить сеансы, поскольку он отказывается приносить свою символическую плату. А в таком случае это уже не анализ. Ему очень хочется, чтобы я его слушала, но в трансфере личностного общения, а это ведет к эротизации его отношений со мной, чего я никак не могу допустить. Матиас вступает в возраст, когда ребенок подвержен «Эдипову комплексу», и пусть это происходит у него с собственной матерью, а не со мной.