— Господин Монферан!
Монферан сердито оглянулся на секретаря, прервавшего его размышления.
— Господин Монферан, комиссар поручил мне спросить вас, как быть с ассенизационным подрядом.
— Комиссия решила вчера засыпать известью. Что еще ему надо?
— Но, господин Монферан, в контракте, заключенном с подрядчиком, нет пункта о предварительном засыпании известью, следовательно, мы не можем требовать от подрядчика исполнения несуществующего параграфа.
— Можем, — строго сказал архитектор, — это чрезвычайная правительственная мера, он обязан подчиняться.
Путь продолжался в молчании. Шли из полировочных мастерских в главную контору, — путь пролегал через всю площадь. Стоявшие там и сям гвардейские инвалиды брали на караул, завидев главного архитектора, но он не замечал их в своей задумчивости.
— Господин Монферан!
Монферан негодующе вскинул голову, чтобы оборвать надоедливого секретаря, но тут секретарь совершил еще более непочтительный поступок: схватил архитектора за руку и силой удержал его на месте. Впрочем, это бывало и прежде, когда впереди нависала какая-нибудь строительная опасность: грозила, например, развалиться и ушибить огромная клетка небрежно сложенного кирпича. В подобных случаях гнев архитектора обращался против основного виновника катастрофы.
На этот раз было нечто совсем иное. Впереди, в нескольких шагах от них, лежал на строительном мусоре человек без шапки, вниз лицом, руки его были запущены в кучу мусора, сапоги вымазаны глиной, известкой, жидкой грязью. Секунд пять он лежал неподвижно и вдруг закорчился, изгибая спину и вороша руками мусор, в который они зарылись по локти; он рыгал и мелко дрожал задом.
Монферан попятился. Из толпы окружающих приблизился к нему лекарь Доннер, видно, желая сообщить что-то касаемое происшествия, но Монферан попятился и от него.
— Редкий случай сухой холеры или, иначе, молниеносной холеры, господин Монферан. Через полчаса последует смерть.
Секретарь перевел слово в слово.
Монферан, овладев собой, кивнул на больного:
— Зачем вы его положили на кучу?
Секретарь перевел. Доннер забеспокоился.
— Вы хотите знать, господин Монферан, зачем я велел положить его вниз лицом? Это облегчает ему…
— Я хочу знать, — закричал Монферан, не слушая, — зачем вы его оставляете, сударь, лежать здесь, а не у-во-зи-те немедленно?!
Доннер побледнел, готовый упасть на ту же кучу.
— Вы, сударь, — продолжал кричать Монферан вне себя, — так-то вы соблюдаете чрезвычайные меры, которые вчера диктовались вам? Увезите немедленно!
— Увезите немедленно! — провизжал переводчик, зараженный его горячностью.
Человек пять из толпы стремглав кинулись к куче.
— Стой!
Все замерли.
Господин Буржуа с недоумением обернулся к патрону. Щеки того все еще прыгали в приступе бешенства, но глаза слезились, что бывало в минуты, когда его посещала вдохновенная мысль и он сам умилялся перед ее гениальностью.
— Бросай его в яму, — повелительно, но довольно спокойно сказал Монферан, обращаясь к пяти.
Те замерли в нерешительности.
Все молчали, больной рыгал и ворошил мусор. Монферан несколько нетерпеливо показал рукой на глубокую яму для гашения извести, расположенную поодаль.
— Господин Монферан, он еще жив пока! — с нескрываемым ужасом вскричал Буржуа и даже всплеснул руками как-то особенно, по-простонародному.
Монферан поглядел на него пронзительно и сказал с величайшим внутренним убеждением:
— В случае молниеносной холеры бросить в яму и засыпать известью, не теряя ни минуты. В молниеносности действия мы должны опередить самую холеру. Вы слышали, что через полчаса он и так умрет? Попрошу вперед не возражать. Де-лать!
— Де-лать! — провизжал переводчик.
Главный архитектор со свитой, страстно желавшей в этот момент перешептываться, делясь впечатлениями, но сдерживающейся при строгом патроне, — удалились по направлению к канцелярии.
Секретарь растерянно отдал дальнейшие распоряжения и побежал догонять свиту.
Через полчаса Монферан стоял в канцелярии, говоря с секретарем об очередных делах. До слуха их неожиданно долетели слова, произнесенные кем-то из находившихся за барьером:
— Царство небесное, значит, Байбакову. Все хотел, бедняга, со своим вонючим делом в купцы залезть, ан, шалишь, бог-то раньше прибрал.
Так говорил за барьером коммерции советник Жербин.
Монферан вопросительно и тревожно взглянул на секретаря, в самом голосе Жербина почуяв что-то недоброе. Секретарь перевел по возможности дословно.
— Как? — грозно вскричал архитектор, почувствовав вдруг, что отчаянно струсил. — Подрядчик Байбаков умер?!
Жербин приблизился с печальной ухмылкой:
— Закопали, ну, стало быть, царство небесное, бог прибрал.
Хитрый Жербин легко разгадал причины смятения главного архитектора и сейчас скромно ждал растерянных его вопросов.
Монферан в это время мучительно думал: «Какая оплошность! Какая оплошность! Велел зарыть в известь состоятельного человека, подрядчика, патриота… Если даже не вспомнится никому, что он был не совсем еще мертв… все равно, может разыграться скандал, — его родные потребуют выдать им тело. Разумеется, я распоряжусь сейчас же отрыть его, но все равно плохо… Ах, черт возьми… что я наделал!»
Но вслед затем господин Монферан взял себя в руки и настолько успешно справился, что мог здесь же без замедления сказать Жербину несколько ловких фраз, укоряюще-льстивых:
— От вас я не ожидал этого, господин Жербин. Мы с вами давно знаем друг друга, почему вы не предупредили меня, будучи сами на месте этих злосчастных событий?
Переводчик стеснительно перевел. Жербин виновато улыбнулся и поклонился. Он торжествующе подумал про себя: «Ну, посадил я тебя в лужу, приятель! Это для тебя хуже ямы! Ай да я! Авось, пригодится», — и сказал вслух почтительно:
— Полно, господин Монферан, ошибки бывают во всяком деле. Вы проводили чрезвычайные меры по поручению правительства, так сказать, государства. Здесь тоже неизбежны ошибки, но они всецело оправдываются высокой целью.
Сказав это, Жербин поклонился и отошел в сторону. Так возвеличился честолюбец, и не только в сравнении с закопанным конкурентом, но и над самим начальником.
ВОСЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА
Майским утром 1836 года конторщик господина Челищева, подведя итог за прошлый месяц, аккуратно присыпал песочком чернильные цифры и поглядел на часы: было без пяти минут десять. Вчера вечером, ложась спать, он решил, что, закончивши утром ведомость, он пойдет ровно в десять часов к Павлу Сергеевичу и заявит ему свою просьбу. До назначенного срока осталось всего пять минут. Он сел поудобнее, чтобы еще раз собраться с мыслями.
Ровно в десять часов Василий Иванович постучался в дверь кабинета.
— Апрельская ведомость, а также отдельный расход по ремонту амбара в текущем мае подсчитаны, — доложил он Павлу Сергеевичу.
— Хорошо, можешь идти, — ответил Павел Сергеевич. — А впрочем, мой друг, — Павел Сергеевич оторвал глаза от образчиков полотна, лежащих перед ним на столе, — обожди здесь с минуту. Я хочу сделать тебе весенний подарок.
— Я только что намеревался просить вас о том же, — спокойно ответил Василий Иванович. Павел Сергеевич нахмурился, на лице его ясно изобразилось желание наложить ординарный штраф за дерзость, но изобразилось также и некоторое удивление — и далее проглянуло любопытство.
— Что такое, мой друг? — оказал он с холодностью.
— Разрешите мне испросить у вас позволения выехать в Петербург на один год, или в крайности на полгода, — сказал Василий Иванович.
— Как! — сказал Павел Сергеевич, вовсе нахмурясь. — Ты все о том же?
— Да, я прошу вас о том, о чем просил ежегодно и в чем вы регулярно отказывали.
— Откажу и нынче, — желчно сказал Павел Сергеевич.
— Я смею думать, что нынче вы не откажете, — неожиданно возразил конторщик и улыбнулся.