За последним домом дорога перешла в тропу и соскользнула к реке. Если все время держаться этой реки, за какие-нибудь два часа я доберусь до Меконга.
Я уменьшил скорость. На севере Таиланда велосипед считается не менее почтенным средством передвижения, чем осел на Ближнем Востоке. Им не пользуются для поездок на работу, как в больших китайских городах. Крестьянин не выедет в поле на велосипеде. Он пойдет босиком рядом с буйволом. Велосипед — транспортное средство деятельных мелких торговцев, их повозка, их пикап, их тачка. Никто не носится на велосипеде сломя голову.
Я направился к главному шоссе, перегороженному пограничным шлагбаумом. Здесь, посреди Азии, фасады двухэтажных домов, окрашенные веселыми красками, казались нереальными, точно явились из сна. В то время как крыши близлежащих деревень покрывала солома, витрины меайских магазинов поражали изобилием товаров: японские транзисторы и магнитофоны из Гонконга, сотни часов самых разных марок; продавцы-китайцы предлагали банки сгущенного молока, мешки цемента, шариковые ручки, полуботинки и сандалии, велосипеды, будильники, модные рубашки и гвозди.
Источник такого богатства — обыкновенный бетонный мост.
Его выгнутая поверхность переходила в шоссе, которое протянулось на сотни километров; оно ведет из Бангкока в Чиангмай и оттуда дальше, на север, до тех мест, где я теперь находился. Я спокойно проехал на ничейную территорию мимо остолбеневших таиландских полицейских; они удивленно таращили глаза на странного велосипедиста, но из будки не вышли.
![Золотой треугольник color_6.jpg](https://litlife.club/books/190305/read/images/color_6.jpg)
Однако в конце моста я все же затормозил. Хотелось объехать и этот шлагбаум, но в последний миг я заколебался. Подобные шуточки могли оскорбить достоинство бирманских солдат или хотя бы то, что они понимают под словом «достоинство».
Я слез с велосипеда, сел посреди моста на межевой столб и стал наблюдать за непрерывным потоком пешеходов и велосипедистов.
Бирма, словно огромный валун, лежит между Стамбулом и Сингапуром. По ее территории не проходит ни железная дорога, ни автострада. Таиландец, надумавший совершить поездку в Индию на автомобиле, должен был бы выехать в противоположном направлении. Только в Пинанге, в глубине полуострова Малакка, он мог бы погрузиться на паром и по воде обогнуть соседнюю страну. Дело в том, что иностранцам въезд в Бирму запрещен. Поэтому, к радости всех авиакомпаний, они могут попасть в страну только по воздуху, через рангунский аэропорт.
Давняя японская мечта о железной дороге между Сингапуром и Индией так и не осуществилась. Мост через реку Куай, с такими затратами построенный во время второй мировой войны, соединяет несколько километров ржавых рельсов, которые никуда не ведут. Бирма, добровольно отделившись от окружающего мира, не нуждается в железной дороге, пересекающей ее. Десятки лет отказывая в гостеприимстве всем чужестранцам, эта страна выдает ныне всего два вида туристских виз: на день и на неделю. Учитывая трудности с транспортом, семи дней хватает только на осмотр Рангуна, путешествие пароходом по Иравади к бывшей королевской резиденции Мандалай, да, пожалуй, еще на поездку к развалинам Пагана. Любые поездки в северные горы запрещены.
Мужчины, женщины и даже дети, утром отправившиеся за покупками в Таиланд, обо всех этих запретах явно и не подозревали. Они возвращались домой, увешанные свертками. Таможенники равнодушно стояли возле своих будок, устремив невидящий взор куда-то вдаль. Порой они лениво зевали и сквозь зубы цедили несколько слов, должно быть какую-нибудь цитату из «Трипитаки», священной книги умеренных буддистов. Потока товаров, переправляемого этим живым конвейером, они не замечали. Казалось, они получили приказ ничего не замечать. Их, наверное, не удивило бы даже появление снегоочистителя или плавучей землечерпалки.
Чиновники пограничной полиции не выглядели усерднее. Под шестом, на котором красовался щит с каким-то лозунгом, через теоретически закрытую границу валила толпа, которую никто не обременял никакими формальностями. Сомневаюсь, чтобы у кого-нибудь был паспорт, тем более виза. Судя по одежде, это были бирманцы, однако утверждать это не берусь. За бирманцев можно принять добрую сотню миллионов граждан, обитающих на территории от Вьетнама до Тибета.
Сколько в твоем распоряжении времени? — резонно спросил американский репортер, когда в Бангкоке я поинтересовался, можно ли попасть на повстанческую территорию в глубине Бирмы.
— Неделя, — ответил я.
— Тогда лучше забудь об этом.
На поездку в Бирму, включая возвращение, потребовалось бы самое малое два месяца. Весь путь надо пройти пешком по лесным тропам.
Среди повстанцев побывали разумеется, без разрешения бирманского правительства — репортеры из Би-Би-Си. Никто из них и словом не обмолвился, как они туда попали. Да и зачем? Достаточно с рекомендацией господина Ота (шана, работающего в бангкокском отделении агентства ЮПИ) добраться до какого-нибудь лагеря шанской армии на таиландской границе, об остальном позаботятся опытные проводники.
Особенность бирманской границы не только в том, что за ней не углядишь. Невозможно понять, кого она разделяет: друзей или врагов. Интересы государств по обе ее стороны запутанны и неясны.
Бирманцы и тайцы, объединенные буддийским учением, соперничали столетиями — как англичане и французы: упадок одних сулил возвышение другим. Страх перед сильной Бирмой укоренился в подсознании всех таиландских политиков. Из тайских учебников истории так и выпирает обвинение в опустошении Аютии. Бирманские учебники, по всей вероятности, приводят печальные примеры противоположного свойства — ни один народ не стремится предстать перед потомками варварами или вандалами. Эта многовековая вражда влияет и на нынешнюю политику.
Обе враждующие стороны смотрят сквозь пальцы на мелкие правонарушения в пограничной полосе, если они во вред противнику. На таиландской территории находятся базы почти всех бирманских повстанческих армий. Предприимчивые тайские купцы без ограничений продают им оружие и боеприпасы. Зато под надежным прикрытием бирманской границы процветают лаборатории, превращающие опий-сырец в благородный героин — утеху тайских наркоманов.
Пограничная полиция обоих государств не признает сотрудничества, а политики не заключают друг друга в объятия даже во время официальных визитов. И тем не менее обе страны стараются, чтобы взаимная неприязнь не выходила за рамки мелких козней. Ведь стоит вмешаться крупным государствам, как племенные и национальные стычки легко могут перерасти во всеобщую бойню. Пожалуй, в раздробленном мире горцев нашли бы союзников даже гренландские эскимосы, если бы согласились поставлять им оружие. Близ китайской границы мелкая грызня соседей легко может превратиться в кровопролитный турнир великанов.
И потому обе стороны следят за тем, чтобы не превысить меру терпения. Бирма не поддерживает недовольство горских племен в Таиланде, которое время от времени дает себя знать то миной на шоссе, то короткой перестрелкой. Таиланд, в свою очередь, воздерживается от искушения еще сильнее раздуть пожар войны в государстве шанов, хотя те и говорят на родственном тайцам наречии.
Здесь, на нейтральной полосе, я размышлял над византийской сложностью восточной политики. Темнело. Серые тучи вновь затянули небо. О водную гладь порой разбивалась капля небесной влаги. Окружающий пейзаж постепенно исчезал в темных тенях. И только река спокойно шумела, изредка всплескивая. Поток пешеходов постепенно иссяк, даже торговки на мосту стали собирать товар. Пора подниматься, пока тайцы не запрут на своей стороне металлические ворота на цепь.
В гостиницу я вернулся вечером.
Азбука коммерции
Смарагды, насыпанные в обыкновенный почтовый конверт, отливали, как им и положено, зеленым блеском. Я осторожно вытряхнул их на стол, на белую бумагу. Необработанные камни слабо светились, граненые — сверкали, отражая солнечные лучи. Я осторожно взял самый крупный смарагд. Девушка, которой они принадлежали, с любопытством взглянула на меня большими бархатными глазами.