…Начальника Петербургского губернского жандармского управления генерала П. В. Секеринского на месте не было — он в дневные часы наносил визиты в штаб корпуса, Департамент или Петербургское охранное отделение, но не по делам службы, а просто для поддержания добрых связей и «понюхать, чем пахнет в сферах». Для этого он использовал казенный экипаж, чуть ли не единственный в системе ОКЖ и ДП — второй такой был у начальника Варшавского ГЖУ. Петр Васильевич Секеринский был «осколком прошлого» и дослуживал свои последние годы. Он был уже в преклонных летах, но молодился, держался бодро и подкрашивал волосы, особенно усы. Про него рассказывали, что как-то варшавский наместник граф Берг во время объезда Варшавской губернии обратил внимание на барахтавшихся в пыли «жиденят» и, указав на них пальцем, приказал:
— Окрестить и сдать в школу!
В числе «жиденят» оказался и Секеринский. Он попал в школу кантонистов и сделал потом неплохую карьеру. В управлении его звали за глаза «Пинхусом», его кабинет и апартаменты располагались на третьем этаже.
Мартынова он принял холодно:
— Вы что же — не желаете у меня служить? — В «высших сферах» генералу уже успели рассказать о переговорах выпускника Мартынова с Чернявским и Капровым. Поручик дипломатично ответил, что это не совсем так: он хотел бы научиться сыскному делу, но теперь, «зная преданную службу его превосходительства по политическому розыску», не сомневается, что попал в нужное место. Секеринский смягчился. Узнав, что новый адъютант служил адъютантом у Шрамма, дал понять, что он не чета «таким генералам» и что «молодому человеку» не придется жалеть о своем новом назначении.
К счастью для Мартынова, полковник Кузубов оказался прекрасным товарищем и большим докой по строевой и хозяйственной части. Он указал Мартынову на двух унтер-офицеров, которые занимались всем этим делом на первом этаже управления, и порекомендовал доплачивать им по 2–3 рубля в месяц, чтобы они взяли все обязанности нового адъютанта на себя. Так и получилось: унтер-офицеры были довольны, легко и свободно чувствовал себя на новом месте Мартынов. А скоро он уже пересел за «секретный» стол и погрузился в следовательскую работу. Пока же Секеринский порекомендовал ему снять квартиру поближе к месту работы.
Мартынов раньше всех приходил в управление, знакомился с оставленными накануне подготовленными в отделении и поступившими из других подразделений документами, составлял при необходимости меморандумы и шел на доклад к начальнику. Секеринский был, конечно, не чета московскому Шрамму. О служебном экипаже мы уже упоминали, но он и ежеутренние доклады адъютанта принимал иначе. Он не любил читать подписываемые им бумаги — за исключением особо важных, а только после устного доклада о содержании документа бросал на Мартынова добродушно-ехидный взгляд и спрашивал:
— Так ли это?
— Так точно, ваше превосходительство! — неизменно отвечал Мартынов.
После этих успокоительных слов бумага подписывалась. Подпись генерал-лейтенанта была такой тонкой и мелкой, что иногда Мартынову казалось, что ее на бумаге и вовсе не было. «Пинхус» также любил, чтобы сперва докладывались самые важные документы, а менее значительные — в самом конце.
К одиннадцати часам в отделении появлялся вахмистр Галочкин, «почтенный и неглупый человек — лукавый царедворец — и докладывал нам, что его превосходительство изволят сейчас сойти вниз». Сотрудники отделения понимали, что Секеринский, «окончивши фриштик» и напившись кофе, скоро спустится из своей квартиры в канцелярию и в сопровождении своего заместителя Кузубова и «лукавого царедворца» Галочкина будет торжественно обходить кабинеты управления. «Пинхус» обожал эти торжественные обходы и был не на шутку огорчен, если кто-нибудь из свиты не выдерживал подобающей моменту торжественности.
Обход был молниеносным. Секеринский шел быстрыми, но легкими шажками, задавал незначительные вопросы, не слушал ответы и был озабочен единственным: чтобы все у него шло гладко и, упаси Бог, не было нареканий со стороны вышестоящего начальства. После обхода он возвращался в свою квартиру, а оттуда уезжал куда-то на весь день. Впрочем, мы выше уже сообщали, куда.
К пяти часам все офицеры заканчивали работу и расходились по домам. В управлении оставался Мартынов и дежурные унтер-офицеры. Адъютанту по секретной части надлежало подготовить к вечернему докладу Секеринскому все исходящие и отработанные за день бумаги. Секеринский, по возвращении из города, не обращая внимания на то, что голодный Мартынов уже давно ждал его с докладом, ложился на «полчасика», то есть, как правило, на целый час, отдохнуть и только часам к семи вечера приглашал адъютанта к себе. Как и утром, все начиналось с вопроса: «Так ли это?»
После доклада Мартынов сдавал документы дежурному писарю для отправки, усталый и голодный шел домой, наскоро обедал и снова возвращался в управление (вот почему «Пинхус» рекомендовал ему снять квартиру поближе к управлению!). Теперь предстояла подготовка к ночному докладу всей входящей почты. Пока Мартынов корпел над почтой, Секеринский снова куда-то (!) уезжал и возвращался очень поздно. Возвратившись, он первым делом бросал взгляд на вешалку и висевшие там офицерские шинели и спрашивал у дежурного унтер-офицера: «Чья шинель?» Секеринский любил, когда его сотрудники задерживались на работе во внеурочное время и очень сердился, когда на вешалке не было ни одной шинели. Некоторые ловкие офицеры приходили в управление незадолго до появления Секеринского, вешали шинели и уходили, как только «Пинхус» поднимался наверх в свою квартиру. Такие «ревнивые к службе» жандармы были у него в большом почете[101].
Из вышеизложенного следовало, что личной жизни у адъютантов Секеринского по секретной части не было. По воскресным и праздничным дням Мартынова вызывали в управление, чтобы, к примеру, принять арестованного, присланного под конвоем откуда-нибудь из провинции. Провинция часто путала и направляла арестованного не по принадлежности, и тогда Мартынову нужно было оформлять на арестованного новые документы и заботиться о том, чтобы он попал в нужное место.
Кроме входящих и исходящих, адъютант должен был просматривать переписку с внешним миром лиц, находившихся в предварительном заключении, контролировать передачи к ним и заботиться о денежных переводах на их имя. «Сколько швейцарского шоколада и других деликатесов я пересмотрел в доме предварительного заключения у одной только Эсфири Тамаркиной, красивой еврейки, „невесты“[102] известного эсера Авксентьева!..» — вспоминает Мартынов.
Много времени отнимали у Мартынова рассказы возвращавшихся из уездов помощников начальника. В ожидании приема у «Пинхуса» они все толклись в канцелярии и делились с адъютантом своими богатыми впечатлениями. Полковник Кузубов, политического розыска совершенно не знавший, наоборот, научил Мартынова многому полезному. В частности, он привил молодому жандарму полезные навыки составления служебных документов, согласно которым любое лицо, читающее этот документ, должно было понять суть дела и его предысторию. Для этого, говорил он, надо сначала излагать главные моменты, а потом уже переходить к деталям.
В каждом управлении, пишет Мартынов, служило немалое количество лиц или персонажей, подходящих на комические роли. Как правило, им поручались самые простые дела или какая-нибудь чисто техническая работа, как это было с нештатным ротмистром Гришиным, пожилым человеком, в прошлом бравым уланом. Гришин появлялся в управлении позже всех и в самом мрачном настроении. К завтраку его настроение улучшалось, потому что он как-то умудрялся к этому времени уже принять рюмку-другую, причем насчет закуски он беспокоился мало. Покручивая сильно повислый уланский ус, он приступал к анекдотам или просил у всех в долг. Самым лучшим рассказчиком он бывал имени. в невеселом настроении. Неизменно, примерно раз в год, в управлении появлялась какая-нибудь петербургская обывательница, по виду домашняя портниха, и просила допустить ее к генералу. Все уже знали, что женщина приходила искать управу на ловеласа Гришина, и тогда на пути к телу Секеринского возникал «лукавый царедворец» Галочкин. Иногда ему удавалось замять скандал в самом зародыше, за Гришина вступались другие офицеры, они обещали даме повлиять на поведение бывшего улана и заверяли, что «подобного в будущем не повторится». Но иногда попадалась строптивая дамочка, и тогда генерал Секеринский вызывал бедного ротмистра на «ковер», делал ему внушение и лишал наградной рождественской выдачи, которую все называли «наградными на гуся».
101
О, патриархальность нравов и государственный подход русского начальства! О, преемственность традиций и неуклонность в бдении! Как это оказалось близко и знакомо нам, работавшим в спецслужбах 60–70 лет спустя после Секеринского и Мартынова!
102
Невесты заключенных были, как правило, подставными и подбирались специально для поддержания с ними связи. Добродушное начальство смотрело на все это сквозь пальцы.