— Пригрози ей, что возьмешь наложницу, — от этого всякая женщина смирится.
Но когда молодой муж попробовал так сделать, жена его ничуть не смирилась и закричала на него, сверкая своими круглыми глазами:
— Теперь уже не то время, и ни одна женщина этого не потерпит!
И не успел он понять, в чем дело, как она уже бросилась к нему с протянутыми руками и расцарапала ему обе щеки, и на каждой щеке выступило по четыре глубоких ярко-красных царапины, так что каждому сразу было видно, откуда они взялись, и он целые пять дней не мог никуда показаться. Наказывать ее он тоже не смел, потому что брат ее был ему приятель, а отец — начальник полиции в городе и человек влиятельный.
Однако ночью он все еще любил ее, потому что она умела нежно к нему прижиматься, делать вид, что раскаивается, и ласкаться к нему, и тогда он чувствовал, что любит ее всем сердцем, и, смягчившись, слушал ее речи.
В такие часы все ее речи сводились к тому, чтобы он попросил у отца денег, и тогда они уедут из этого дома в какой-нибудь портовый город на побережье и там заживут иной жизнью, по-новому, среди таких же новых, как они сами, людей. И она бросалась к нему на шею, и обнимала его своими хорошенькими ручками, и ластилась к нему или начинала сердиться и плакать, ложилась в постель и отказывалась вставать и принимать пищу, пока он не даст этого обещания. И так на тысячу ладов она докучала мужу, пока он не дал ей слова пойти к отцу. Но когда, исполняя данное слово, он отправился к отцу, то Ван Помещик, выслушав его, взглянул на него своими старческими сонными глазами и сказал:
— Откуда же я возьму для тебя такие деньги? У меня их нет.
И он опять погрузился в ленивую дремоту, в какой проходила вся его жизнь. Но помолчав немного, он сказал:
— Человеку приходится мириться с женщинами, потому что самые лучшие из них сварливы и придирчивы. Все они таковы, и ученые и неученые, — только ученые хуже, потому что ничего не боятся. Я всегда говорил: пускай женщина хозяйничает в доме, а я поищу себе покоя в другом месте. И тебе следует делать то же.
Но от молодой жены не так легко было отделаться, и она снова и снова заставляла мужа ходить к отцу, и чтобы его оставили в покое, Ван Помещик уступил наконец и обещал что-нибудь придумать, хотя знал, что единственный способ — это продать большую часть той земли, которая у него еще оставалась. А молодая жена, получив такое обещание, начала болтать об отъезде, строила планы и только о том и говорила, сколько развлечений в приморском городе, как хорошо одеваются там женщины, и что ей нужно купить новое платье и меховой халат, и что у нее не платье, а какое-то тряпье, которое годится только в такой деревне, как эта, и всеми этими разговорами она расшевелила и мужа, так что и тому захотелось поехать и посмотреть на все чудеса, о которых она рассказывает.
Теперь младший сын Вана Помещика был уже взрослый и шел по стопам брата, и ревниво следил за тем, чтобы его в чем-нибудь не обидели по сравнению со старшим братом. Втайне он не на шутку восхищался хорошенькой невесткой и решил про себя, что когда старший брат уедет из дому, он поднимет целую бурю, лишь бы увидеть тот город, где много хорошеньких женщин такого же склада, как его невестка. Однако у него хватило ума не говорить ничего о своем плане до отъезда брата, а в ожидании он шатался праздно по дому и по городу и c презрением смотрел на все окружающее, так как знал теперь, какое чудесное место — приморский город, сколько в нем нового, сколько удивительных, новых людей, которые знают все о чужих странах. И даже на сына Вана Тигра он смотрел так, как будто бы считал его ничтожеством, и Ван Тигр, поймав этот взгляд, возненавидел молодого человека.
Но в доме Вана Купца молодые люди были с виду гораздо скромнее и, приходя вечером из лавки домой, садились боком на свои места и глядели на дядю и на двоюродного брата, и Вану Тигру доставляли тайное удовольствие те взгляды, которые эти молодые торгаши бросали на его сына; он подмечал, как они разглядывали мальчика и даже маленький золоченый меч, который он снимал иногда и клал на колени, чтобы младшие дети могли посмотреть на него и потрогать пальцами.
В такое время Ван Тигр от всей души радовался на сына и забывал о том, что мальчик был к нему холоден. Он радовался, глядя, как сын его быстро и ловко встает при входе отца или дяди и отдает честь, — так учил его воспитатель, а потом садится, вежливо подождав сначала, когда сядут старшие. И Ван Тигр поглаживал бороду, чувствуя необычайный прилив нежности к сыну, и становился весел, как никогда в жизни, насколько сын его высок для своих лет, — гораздо выше этих торгашей, которых вырастил его брат, насколько он крепче телом, насколько прямее и гибче по сравнению с бледными, изнеженными и пухлыми двоюродными братьями.
И все то время, что Ван Тигр пробыл в доме братьев, он следил за сыном, не спуская глаз. Когда сын сидел рядом с ним на пиру, Ван Тигр сам смотрел, сколько сын выпьет вина, и после того, как прислужники наливали ему третью чашку, он не позволял ему больше пить. А когда двоюродные братья звали его куда-нибудь играть с ними, Ван Тигр посылал с ним воспитателя, человека с заячьей губой и десятерых надежных солдат, куда бы он ни пошел. Каждую ночь Ван Тигр не мог успокоиться до тех пор, пока под каким-нибудь предлогом не сходит к сыну и не застанет мальчика в кровати и одного в комнате, если не считать телохранителя, который стоял на страже у дверей.
В этом доме его отца, где обоим братьям все еще жилось так хорошо и привольно, казалось, будто в стране нет голода, поля не залиты водою, и нигде нет умирающих с голода людей. Однако Ван Помещик хорошо знал, что происходит за стенами их мирного дома, и Ван Купец знал это не хуже, и когда Ван Тигр рассказывал им о своих бедствиях и о том, зачем он приехал, и закончил свою речь словами: «В ваших интересах выручить меня из беды, потому что моя власть охраняет и вас» — они поняли, что он говорит правду.
Потому что и за стенами этого города люди так же голодали, и многие из них жестоко ненавидели обоих братьев. Они ненавидели Вана Помещика за то, что он и до сих пор владел землей, и те, кто работал на ней, должны были делиться с ним, никогда не работавшим, теми горькими плодами земли, которые они добывали тяжким трудом. А когда они гнули спину над своими полями в холод и жару, в дождь и солнце, им казалось, что и земля и ее плоды принадлежат им. Обидно было, что в пору урожая им приходилось отдавать добрую половину человеку, который сидел в своем городском доме и дожидался, пока ему принесут его долю, и что в голодный год он тоже требовал свою часть.
Правда, в те годы, что Ван Старший был помещиком и понемногу продавал свою землю, он вовсе не был покладистым хозяином. Нет, для такого мягкого и безвольного человека он умел неплохо браниться и придираться, и ненависть его к земле обращалась против людей, которые обрабатывали ее, и он ненавидел их не только из-за земли, но и оттого, что ему часто дозарезу нужны были деньги для семьи и для себя самого, и он вдвойне злился, когда ему казалось, что арендаторы намеренно утаивают то, что ему полагается.
Дошло до того, что арендаторы, завидев Вана Помещика, взглядывали на него и бормотали:
— Должно быть, пойдет дождь, черти уже вылезли!
И нередко они говорили, упрекая его:
— Какой ты сын своему отцу: он был человек милосердный, — даже в старости, когда разбогател, он не забывал, что когда-то работал не меньше нашего, не торопил нас с арендной платой и не требовал зерна в голодные годы. А ты не видывал горя, и твое сердце не знает жалости!
Так велика была их ненависть, что в тот тяжелый год она прорвалась, и по ночам, когда большие ворота стояли на запоре, люди подходили к этим воротам и колотили в них, а потом ложились на ступени и стонали:
— Мы умираем с голода, а у них все еще есть рис для еды и рис для перегонки в вино!
А другие кричали, проходя мимо ворот по улице, кричали даже среди дня: