И в то время как они ели и пили, старший сын Вана Помещика, очень недурной музыкант, играл на флейте, а второй его брат, юноша с красивыми, гибкими пальцами, — на арфе, слегка ударяя по струнам двумя тонкими бамбуковыми палочками; они играли старинные песни весны и жалобы умершей девушки к луне. Слушая, как согласно звучит их игра, мать гордилась ими и то-и-дело хвалила их, громко крича, как только они кончали играть какую-нибудь песню:
— Сыграйте что-нибудь еще, сыновья мои, так хорошо слушать вашу игру в свете молодого месяца! — И она гордилась их нежной красотой.
Но жена Вана Купца, чьи сыновья воспитывались попросту и не умели забавлять гостей музыкой, зевала и громко заговаривала то с тем, то с другим из родственников, а чаще всего с женой Вана Тигра, которую она для него выбрала. Она очень с ней носилась, а на ученую жену намеренно не обращала внимания: она едва взглянула на дочь Вана Тигра, но без конца обнюхивала мальчика, прикладываясь к нему носом, и так себя вела, как будто бы ей были обязаны тем, что ребенок родился мальчиком.
Но вслух ничего не было сказано, хотя госпожа бросала недовольные взгляды на свою невестку, а та ловила каждый такой взгляд и наслаждалась, притворяясь, будто не видит их. Остальные, невидимому, ничего не замечали, и Ван Помещик, очнувшись от дремоты, приказал слугам вносить столы для вечернего пиршества, и их принесли. Тогда все принялись за настоящую еду, и прислужники вносили одну смену кушаний за другой, потому что этот пир давал Ван Помещик, и, заказывая его, он превзошел самого себя. Было много таких блюд, о которых Ван Купец и Ван Тигр даже не слыхали, например — утиные языки, тушеные с пряностями, утиные лапки, с которых была содрана тонкая черная кожица, и много было других тонких блюд, приятно щекотавших нёбо.
В тот вечер все с удовольствием ели и пили, но никто не ел с таким удовольствием, как Лотос, и чем больше она ела, тем становилась веселей. Она сидела в своем большом, резном кресле, и служанка рядом с ней накладывала ей в чашку каждого кушанья, а иной раз она брала с блюда и сама, и тогда служанка направляла ее руку, а она зачерпывала с блюда своей фарфоровой ложкой, с жадностью подносила ко рту и громко схлебывала. Она ела и мясо и все, что ни подавали, потому что все зубы у нее были еще крепкие и здоровые.
Потом, развеселившись, она то-и-дело отрывалась от еды, чтобы рассказать какую-нибудь непристойную и бесстыдную историю, и молодые люди смеялись исподтишка, но громко смеяться в присутствии старших они все же не смели. А она прислушивалась к их фырканью и подавленному смеху, и это подстрекало ее рассказывать дальше. Ван Помещик с трудом сохранял серьезное выражение лица, но жена сидела рядом, надутая и молчаливая, и взглянув на нее, он сдерживался. А краснощекая жена Вана Купца громко хохотала и старалась хохотать еще громче, заметив, что невестка совсем не смеется. Даже вторая жена Вана Помещика закусила губу, и хоть удерживалась от смеха, потому что ее госпожа не смеялась, но принуждена была закрывать лицо рукавом, пряча улыбку.
А Лотос до того разошлась, услышав, как смеются мужчины, что приличия ради ее необходимо было унять, и старшие братья принялись спаивать ее вином, чтобы она задремала, боясь, как бы она не вздумала отпустить что-нибудь непристойное насчет Вана Тигра и не рассердила бы его, а они боялись его гнева. Зная распущенный язык Лотоса, они не очень настаивали, чтобы Цветок Груши пришла на семейный праздник, и когда она ответила посланному, что ей не на кого оставить своих питомцев, ее не стали упрашивать, рассудив, что лучше не напоминать Лотосу о прошлом.
Так вечер этот прошел счастливо, наступила полночь, и луна поднялась высоко; на нее набежали легкие облачка, и среди них она плыла, словно покачиваясь. Дети уснули, а младшие из них давно уже приютились на груди у матерей; не спала только младшая дочь Вана Помещика, надменная и тоненькая девочка лет тринадцати, которая важничала, потому что ее недавно просватали. Но вторая жена Вана Помещика была любящей матерью, и на руках у нее спали двое: один годовалый ребенок, а другой новорожденный, немногим старше месяца, так как Ван Помещик все еще был к ней благосклонен. И каждая из жен Вана Тигра держала на руках своего ребенка, маленький сын его спал, запрокинув голову на плечо матери, луна светила ему прямо в лицо, и Ван Тигр часто взглядывал на спящего ребенка.
Но после полуночи веселье пошло на убыль, и сыновья Вана Помещика потихоньку выскользнули один за другим, потому что их ждали другие удовольствия, и им скучно было долго сидеть со стариками. Слуги тоже устали, им хотелось отдохнуть, и они вышли и, прислонившись к двери, громко зевали и перешептывались:
— Дети у них поднялись с зарей, и им нужно было прислуживать, а теперь старики пируют до полуночи, и им тоже нужно прислуживать. Неужели они так и не дадут нам спать?
Наконец все разошлись, но не раньше, чем Ван Помещик напился допьяна, и жена его позвала прислужников, чтобы они взяли его под руки и увели спать. Даже Ван Тигр был пьянее, чем когда бы то ни было, но все же дошел сам до своего двора. Только Ван Купец оставался все таким же вкрадчивым и опрятным, и его морщинистое желтое лицо почти совсем не изменилось, даже не покраснело, потому что он был из тех, которые становятся тем бледнее и спокойней, чем больше пьют.
Но никто из них не пил и не ел столько, сколько Лотос, и правда, для своего возраста, — а ей было уже семьдесят восемь лет, — она выпила и съела слишком много. В часы между полуночью и рассветом она стонала и металась в постели, потому что выпитое вино поднялось в ней и, разгорячив ее, вызвало сильную лихорадку, и все съеденные ею мясные и жирные блюда давили ее, как камень. Она ворочала голову на подушке из стороны в сторону, ей было плохо, и она требовала то одного, то другого, но ничто не могло ее успокоить. Вдруг она вскрикнула странным, хриплым голосом, и Кукушка подбежала к ней, окликнула ее, и в ответ Кукушке Лотос пробормотала что-то, уставившись на нее незрячими глазами, руки и ноги у нее дернулись, потом она сразу затихла. Жирное лицо старухи потемнело, стало багровым, тело напряглось, сведенное судорогой, дыхание стало быстрым, прерывистым, словно икота, и таким громким, что его слышно было на соседнем дворе. Ван Тигр мог бы его слышать, если б не был пьян и не спал крепче обыкновенного.
Но его ученая жена всегда спала чутко и, услышав крик, встала и пошла к Лотосу. Она кое-что понимала в старинных лекарствах, научившись этому от отца, который был врачом, и теперь она откинула полог, и свет занимающейся зари упал на страшное лицо Лотоса. Тогда ученая женщина закричала в ужасе:
— Старой госпоже пришел конец, если не очистить ей желудок от вина и мяса!
Она потребовала горячей воды, имбиря и всех лекарств, какие только знала, и попробовала лечить Лотос. Но это было бесполезно, потому что Лотос была теперь глуха ко всякому зову и просьбам, и зубы ее сомкнулись так плотно, что даже когда они разжали ее почерневшие губы, зубы остались стиснутыми. Удивительно, что в таком старом теле зубы были все еще здоровые, белые и крепкие, и теперь они стоили ей жизни, потому что если бы хоть где-нибудь было отверстие или дыра на месте выпавшего зуба, то ей влили бы как-нибудь лекарство. Кукушка могла бы даже набрать в рот лекарства и впрыснуть его из своих губ. Но крепкие, неиспорченные зубы оставались плотно стиснутыми.
Так Лотос пролежала, хрипя и задыхаясь, до половины следующего дня и умерла сразу, не сознавая даже, что настал ее конец. Багровый цвет сбежал с ее лица, и она стала бледной и желтой, как старый воск. Так праздники кончились этой смертью.
Тогда оба старшие брата позаботились о том, чтобы для нее сделали гроб, но день или два она лежала на постели, потому что гроб нужно было сделать вдвое больше обычного размера, а из готовых нельзя было найти такого, который был бы достаточно широк.
И в то время, как они дожидались, Кукушка искренно горевала о Лотосе, за которой она ходила все эти годы. Да, Кукушка искренно горевала о ней, несмотря на то, что тащила всё, что оставалось ценного из вещей Лотоса, она ходила по комнатам и открывала то один, то другой сундук и брала, что было ценного, а потом отправила потихоньку всё это добро через потайную калитку; и, когда пришло время положить Лотос в гроб, служанки ее удивлялись тому, что едва нашлось, в чем похоронить ее. Дивились они и тому, куда Лотос могла девать серебро, которое получала как вдова Ван Луна, так как за последние годы она перестала проигрывать в кости. И все же, несмотря на свое воровство, Кукушка горевала о Лотосе, утирая редкие, скупые слезы, и, как ни мало было этих слез, они были единственные, которые пролила по ком-нибудь Кукушка, и когда гроб залили известью, потому что от тела очень скоро пошел запах, и запечатали крышку и понесли за ворота в храм, где гроб должен был простоять до назначенного для похорон дня, Кукушка шла за гробом, быстро семеня старыми ногами и стараясь не отставать, до тех пор, пока гроб не поставили в притворе храма среди множества других гробов. Тогда она повернулась и пошла в свой угол, который у нее где-то был, и больше не возвращалась в дом Ванов и горевала о Лотосе искренно, настолько искренно, насколько была способна.