«И всё ведь угадал! Интересно, как ему это удаётся? Ладно, когда-нибудь узнаю и это. А пока что его совет позволил разом расставить всех по местам. Как они тогда ухватились за предложение пожить на воле! Даже не обеспокоились тем, что я отдал приказ войскам Кавказского фронта отойти с передовых позиций — защищайтесь сами, коли такие умные! После этого всё и определилось. Турки не удержались от соблазна и вторглись на «независимые» территории, быстро смяв их потешные войска. Лучше всех держатся пока армяне. Оно и понятно: турки их не помилуют. Поднялись всем миром и остановили продвижение османов. До подхода наших войск точно продержатся. А вот грузины подкачали, даром что земляки! Бегут, как зайцы, уже Батум сдали. Благо в Поти оставались ещё регулярные войска, при поддержке флота не сдали город, а Юденич будет там уже завтра. Он теперь, как и советовал Михаил, вновь командует Кавказским фронтом. Азербайджанцы особый случай — одно слово: мусульмане! Кинулись встречать «своих» хлебом солью. Не все, конечно . Многие стали искать поддержки у Шаумяна и Бакинского Совета. Там уже серьёзная сила собирается в поддержку нашим войскам, что держат оборону севернее Елизаветполя. Разобьём турка — и будем устанавливать на Кавказе Советскую власть. Хватит с меня меньшевистских промашек!»
Мысли Сталина прервал вошедший Орджоникидзе.
— Здравствуй, Серго! — обрадовался Сталин. — Ты от Фрунзе, как он там?
— Всё отлично! — улыбнулся Орджоникидзе. — Терские и донские казаки совместно выставили ему в помощь пять полков, состоящих из добровольцев. Основные силы сепаратистов, выступивших в поддержку турок, разбиты. Внутренние войска, одно за другим, занимают мятежные сёла.
— Хорошо, — улыбнулся в усы Сталин. — Я уже получил телефонограмму от Фрунзе, но услышать это ещё раз от тебя мне приятно вдвойне. Вот что, Серго, пора выступать на Тифлис! Поручаю тебе возглавить экспедицию.
АРТУР
Не, ну что творят? Реально делают сказку былью! О чём это я? О предстоящем наступлении, о чём же ещё? Как пересекли границу, так в поезде разговоров только об этом. Правда, официальная пресса эти слухи опровергает, но как-то неубедительно, да и народ зря шуметь не будет — он-то знает всё! Выходит, на этот раз Россия свою выгоду из складывающейся ситуации решила-таки не упускать? С моей столетней колокольни оно, конечно, правильно, только как же «без аннексий и контрибуций»? Хотя они уже наверняка что-то придумали. Нет, эти ребята мне определённо становятся всё более и более симпатичны. С такими большевиками, пожалуй, можно иметь дело, и в такой стране, пожалуй, можно жить. Всё! Как передадут меня конвоиры «современникам», сразу стану налаживать отношения, может, даже чем и помогать стану. А почему бы и нет? Будем вместе строить госкапитализм с человеческим лицом!
По Питеру меня провезли в закрытой машине, и вот уже под ногами он — родной булыжник Петропавловской крепости. Куда это меня ведут? Раньше мне через этот КПП вход был заказан. Дошли до двери с табличкой «Начальник курсов «Штык». Забавное название. Вошли в кабинет. Охренеть! За столом Ольга в полковничьем прикиде. На меня глянула мельком, всё внимание конвоирам.
— Спасибо, товарищи! Дальше я сама управлюсь. Отдыхайте!
Проводила «товарищей» ласковым взглядом, потом перевела на меня взгляд неласковый.
— Ну что, Артуша, набегался?
Меня аж передёрнуло всего. Как была стервой, так стервой и осталась. Знает ведь прекрасно, что меня это производное от моего имени бесит! Конечно, знает. Заметила мою реакцию и лыбится ехидно. Ладно, перетерпим. Говорю скромненько, с лёгким укором:
— Зачем вы так, Ольга Владимировна? Я ведь мириться пришёл.
Ольга коротко хохотнула, несколько истерично, видимо, от неожиданности.
— Ну, ты молодчик! Не пришёл ты — тебя привели! Чуешь разницу? Если бы ты действительно пришёл по доброй воле, тогда разговор у нас, может быть, и получился бы. А так…
Что кроется за глубокомысленным «так»: арест, тюрьма, может даже расстрел?
Ольгин голос прервал мои романтические изыскания:
— А так проведёшь некоторое время в казарме, пока ребята с фронта не вернутся и не решат, что с тобой делать.
Вот это уже наглёж!
— Вы что, меня в армию забираете?!
Видно, видок у меня ещё тот, потому как рассмеялась полковничиха от души.
— А почему нет? Ты ведь в наше время срочную не служил? Послужишь сейчас!
Стою, ловлю ртом воздух — она наслаждается. Потом произносит этак небрежно-снисходительно:
— Ладно, не боись, никто никуда тебя не забирает. Никому ты в армии на хрен не нужен. По «физике» может и прошёл бы, а по морально-волевым — никогда! Просто нянькаться с тобой мне недосуг, извини. Так что поживёшь пока в казарме на правах воспитанника, под присмотром курсантов. Вещи твои уже там. Чего смотришь? Иди. Дневальный уже заждался за дверью.
Ничего подобного я, конечно, не ожидал. Потому и ответить ничего не могу — в голове сумбур. Поворачиваюсь и на ватных ногах иду к двери. Слышу вдогон:
— Да. Один совет. Ты курсантов сильно не зли. Они хоть насчёт тебя и предупреждены, но в запале могут бока намять!
Глава девятая
— Мне кажется, господин Геворкян, — голос Мустафы Кемаля звучал холодно, а взгляд походил на взгляд палача, прикидывающего, как его визави будет выглядеть с петлёй на шее, — что вы неверно истолковали мои суждения касательно внешней политики Стамбула, которые я озвучил во время наших предыдущих встреч. Моим голосом говорил патриот, а не заговорщик, и уж тем более не изменник, а то, что предлагаете мне вы — это измена!
Внимающий словам Кемаля мужчина, будь он на самом деле Геворкяном, от этих слов, отдающих смертным холодом, должен был, как минимум, побледнеть. Но в том-то и штука, что Геворкян, со всей его подноготной, включая фамилию, был всего лишь прикрытием, тщательно продуманной легендой для сотрудника российской внешней разведки полковника Симона Аршаковича Тер-Петросяна, некогда известного в революционной среде по партийной кличке Камо. Его могли убить ровно столько раз (только судом он был четырежды приговорён к смертной казни), сколько раз ему удавалось обмануть смерть. И поверьте, нынешний случай был далеко не самым трудным. Хотя принятая им поза была почтительной — иного Кемаль бы не потерпел — но без признаков страха или просто замешательства на лице.
— Кемаль-паша, — произнёс Камо, выдержав небольшую паузу после того, как тот закончил говорить, — это вы неверно истолковываете мои слова. Не к измене призываю я вас, а к спасению Турции, к избавлению её от позора унизительной капитуляции.
— О какой капитуляции говорит твой блудливый язык? — высокомерно выгнул бровь Кемаль. — Доблестная турецкая армия успешно отражает все попытки этих вонючих шакалов англичан и их прихвостней на всех направлениях. А на Кавказе мы даже наступаем!
— Уже нет, — спокойно возразил Камо. — Под Елизаветполем и Ереваном турецкая армия остановлена, а в районе Поти части Юденича разгромили султанские войска, выбили их из Батума и теперь стремительно продвигаются в направлении Эрзурума, грозя отрезать вторгшимся на Кавказ армиям путь к отступлению. Сегодня вечером, в крайнем случае, завтра утром, вы получите подтверждение моим словам. Кемаль-паша, вы прекрасно понимаете, что ожидает Турцию в самом ближайшем будущем, если события будут развиваться подобным образом.
Кемаль, с лица которого надменность к этому времени уже стекла, хрипло спросил:
— Кто вы на самом деле, господин Геворкян?
— Я прислан к вам советским правительством России, чтобы договориться о немедленном прекращении военных действий между нашими странами. В том случае, разумеется, если вы возьмёте на себя ответственность за судьбу вашей Родины. Помимо этого, Россия готова стать посредником в переговорах между Турцией и странами Антанты по аналогичным вопросам.