Пехота пошла вперед, считая, что немецкое сопротивление сломлено артиллерией. И почти сразу же передние ряды нарвались на мины. Прогремела пара взрывов, и все остановились, остолбенело глядя на изувеченные тела, стонущие на снегу.
Через мост покатились «Шерманы», не обращая на мины внимания. Им предстояло возглавить наступление. Но немцы были наготове. Как только первый «Шерман» подошел к минному полю и приготовился двигаться дальше, хорошо окопанные «Тигры» открыли по нему огонь со своих позиций высоко на горе. Первый из «Шерманов» загорелся. Вот остановился и второй — экипаж его выжил, но оказался в ловушке посреди минного поля. Оставшиеся танки развернулись и бросились обратно, под прикрытие противоположной стороны моста.
Тогда вызвали артиллерию, чтобы вывести из строя вражеские танки, а тем временем саперы, ползком в снегу, пытались найти мины. Это продолжалось весь остаток дня, наступление остановилось, все ждали артиллерию и саперов, а потом возобновилось, и солдаты медленно двинулись вперед, оставляя за собой догорающие «Шерманы» и неподвижные тела в снегу.
Ближе к вечеру американцам удалось пробиться на окраину Ла-Глез, и артиллерии пришлось прекратить огонь, чтобы не накрыть своих. Первый взвод медленно продвигался через стоящие на отшибе дома и вдруг попал под огонь четырехствольной 20-миллиметровой зенитки. Взвод тут же залег, а к стрельбе присоединилась еще одна пушка, а за ней — крупнокалиберные пулеметы. Наступление американцев снова застопорилось и на этот раз уже не возобновлялось до следующего дня.
Харрисон нервно поглядывал на часы, сидя в своем командном пункте в Шато-дю-Фруад-Кур, и тут ему сообщили, что наступление захлебнулось. Теперь все зависело от авиации. Только ее помощь сможет подтолкнуть продвижение солдат. И Хоббс, и Риджуэй все настойчивее требовали от Харрисона взять Ла-Глез к исходу дня. Без авиации это требование становилось невыполнимым. Солдаты были утомлены и деморализованы. Генерал Харрисон подошел к окну и замер, глядя в ярко-синее небо, на котором не было видно ни одного самолета.
В 15:26 шесть самолетов В-26 из 322-й эскадрильи бомбардировщиков 9-й воздушной армии подлетели сверкающим клином к немецко-бельгийской границе. Командир эскадрильи заметил внизу в центре Торной долины скопление домов. Он сверился с картой. Несмотря на превосходную погоду, он так и не сумел найти свою основную цель — город Цульпих в Германии, которому предназначалось стать перевалочным пунктом для 7-й армии генерала Брандербергера, которой в Арденнской битве предназначалась оборонительная роль. Про замеченный внизу населенный пункт молодой командир эскадрильи решил, что это Ламмерзум, городок километрах в десяти к северо-востоку от назначенной цели. Раз Цульпих найти не удалось, то и Ламмерзум сойдет за объект для бомбардировки, тем более что уже темнеет и надо скорее сбрасывать бомбы, чтобы не выставлять себя на посмешище, вернувшись с ними на базу.
Командирский самолет начал снижаться. Город, приближаясь, становился все больше. Уже можно было хорошо разглядеть церковь с куполом-луковкой. Летчик бегло осмотрел долину — зениток заметно не было. Город казался беззащитным. Самолет еще снизился, приготовился к бомбометанию и перешел в пике на скорости 500 километров в час. В наушниках раздался торжествующий крик командира: «Сбросить бомбы!»
Самолет качнулся и взлетел вверх, освободившись от тринадцати стокилограммовых фугасных бомб. Внизу в небо поднялись клубы белого дыма. Остальные пять самолетов последовали примеру командира и тоже сбросили бомбы. Командир внимательно следил за процессом и с удовлетворением отметил, что все бомбы попали в цель. Шесть В-26 покинули сцену разрушения и скрылись за горизонтом, торопясь домой, к яичнице с беконом. Дым внизу становился все гуще и поднимался все выше.
Удивленные солдаты 30-й дивизии и выжившие жители Мальмеди так и не поняли, кто нанес по ним этот удар. На сверкающие в небе точки они смотрели с интересом, но без страха. Воздушной тревоги никто не объявлял, и солдаты уверенно заявляли: «Это свои». А потом стали падать бомбы. Центр города исчез в дыму и грохоте. Когда все закончилось и самолеты 322-й эскадрильи исчезли, промахнувшись мимо Ламмерзума на шестьдесят с лишним километров, живые выбрались из-под обломков и принялись подсчитывать потери.
В штабе командующего 30-й дивизией генерала Хоббса тут же зазвонил телефон. Несколько секунд спустя Хоббс уже разговаривал с командиром 9-й воздушной армии в Люксембурге. 9-я армия уже не в первый раз бомбила 30-ю дивизию. Злые шутники из дивизии уже прозвали 9-ю армию «американскими люфтваффе».
120-й пехотный полк потерял около сорока человек убитыми и еще больше — ранеными. Потери среди гражданских оставались неподсчитанными, но город был охвачен пламенем, и американскому коменданту стоило огромных трудов предотвратить массовое бегство по дорогам, жизненно необходимым для подразделений, двигавшихся в Ла-Глез на бой с Пейпером.
Взволнованный генерал авиации, моментально осознав, на кого ляжет ответственность за эту ошибку, пробормотал извиняющимся тоном, что этого больше не повторится. Как же он ошибался![43]
Несмотря на неудачу Харрисона в отношении захвата Ла-Глез, его сектор оказался в тот день единственным ярким пятном на шестидесятикилометровом фронте Риджуэя, и командир десантников решил собственными глазами взглянуть на происходящее там. Незадолго до захода солнца он прибыл в Шато, где разместился командный пункт Харрисона, с гранатами на ремне и с карабином Спрингфилда в правой руке. Харрисон сразу же спустился вниз и без обиняков изложил командиру корпуса ситуацию.
— Наши атаки с запада и востока сегодня увязли, — сказал он. — Завтра мы попробуем напасть с севера.
Он подвел командира к настенной карте и показал ему текущую ситуацию и план действий на завтра. Риджуэй внимательно слушал. Он знал, что в плане Харрисона есть слабое место — боевое командование роты В 3-й танковой дивизии. Дивизия в этот момент подвергалась яростному натиску немцев, и ее командир, генерал Морис Роуз, требовал срочного возвращения своих солдат. А Хоббс утверждал, что если отобрать у него танки, то Ла-Глез откроется с обеих сторон, и, мало того, поскольку выбить противника из удерживаемого им предмостного укрепления станет нереальным, то Пейпер сможет еще и вырваться из ловушки, держать которую так дорого стоило американцам за последние два дня. Риджуэй ничего не стал говорить Харрисону, но для себя четко решил по возвращении на командный пункт разобраться с этой проблемой.
Выстрелы 155-миллиметрового орудия сотрясали Пейпера больше, чем какие-либо другие выстрелы за всю его жизнь. С каждым разрывом снаряда ему казалось, что сердце разлетается на куски. Многие из его солдат вообще не могли прийти в себя от непрерывной канонады. Пейпер понимал, что надолго их не хватит. Но приказа об отступлении из штаба все еще не было.
Ночью люфтваффе пытались сбросить ему горючее и боеприпасы, но, по подсчетам интенданта, дивизия получила не более десятой части всего сброшенного. В общем, когда радист позвал Пейпера к радиоавтомобилю, чтобы принять сообщение от командира дивизии, полковник тут же подбежал и схватил наушники — он надеялся услышать приказ, которого так долго ждал. Но тщетно.
Тонувший в помехах обезличенный голос на другом конце заявил:
— Если боевая группа Пейпера не доложит в точности о состоянии своих запасов, то рассчитывать на постоянное снабжение боеприпасами и горючим она не может. Восточнее Ставло у нас имеются шесть боеспособных «Королевских тигров». Куда их направить?
Невыполнимые требования командования привели Пейпера в ярость. Там, наверху, и представить не могли, какая неразбериха творится здесь, в окруженной бельгийской деревушке.
— Перебросить по воздуху в Ла-Глез! — прорычал он, стиснув зубы. Но тут же взял себя в руки. — Нам необходимо разрешение срочно прорываться отсюда.
43
На следующий же день Мальмеди опять бомбили, а 25 декабря это повторилось еще раз. 9-я воздушная армия признала свою ошибку, в отличие от генерала Спаатца, командующего стратегической авиацией США в Европе, который отказался что-либо признавать и говорил об этих событиях впоследствии не иначе как о «приписываемых нам ошибках».