Лестница уходила где-то на десять метров в глубину и становилось все холоднее. Влага блестела на стенах, когда по ним скользил свет лампы. Мерцающие подушечки плесени покрывали скалу во многих местах. Кристофер нерешительно двигался, боясь собрать на себя всех тварей, которые могли ютиться по углам и закоулкам.
Последняя ступень оканчивалась на полу одной из штолен, которая вела прямо во тьму. Потолок был примерно метров двух в высоту. Через каждые четыре шага камень поддерживался балками.
Прежде чем продолжить свой путь, Кристофер прислушался к голосам вдалеке, но Шарлоту и Фридриха больше не было слышно. Он также не слышал никаких шагов. Они либо остановились, либо коридор был короче, чем казалось в темноте.
«Ну ладно, — сказал он себе, — ты начал это, ты и продолжай». Его пальцы сильнее вцепились в лампу, словно она могла послужить ему оружием против неизвестных опасностей, и он последовал вперед по штольне. Мысль о том, что над ним плещется море, словно камнем сдавливало его легкие. Несмотря на холод, Кристофер сильно вспотел. Его страх рос с каждым шагом, и только тот факт, что Шарлота и Фридрих тоже шли этим путем, удерживал его от стремительного бегства обратно.
Он должно быть прошел семьдесят или восемьдесят метров вперед, все время прямо, не сворачивая, когда коридор наконец-то начал подниматься. Еще десять шагов и потолок над ним изменился: он выглядел так, словно состоял из твердо спрессованной земли. Он, вероятно, находился сейчас под одним из пяти окружающих замок островов. Через мгновение Кристофер узнал, под каким именно.
Он остановился как вкопанный и с трудом сдержал крик. Над ним, в раскачивающемся свете масляной лампы, нечетко вырисовывались необычные изломанные линии. Это были гробы, некоторые еще целые, другие уже развалившиеся. Их обрамления и углы выдавались из земли, а из тех мест, где дерево прогнило, над штольней торчали заскорузлые от времени и грязи скелеты. В трепещущем неясном свете лампы проступали черепа и грудные клетки, руки и ноги, которые жутким украшением свисали отовсюду. Пауки сплели сети между костями; серые клоки паутины призрачно развевались на сквозняке, гуляющем в подземелье.
Здесь, на кладбищенском острове постаревшие охотники за сокровищами хоронили своих мертвецов. Очевидно, за прошедшие столетия гробы опустились вниз, пока, наконец, не просели и сквозь потолок штольни.
«Что здесь такого, подумаешь мертвецы, — успокаивал себя Кристофер. — Не волнуйся, ведь они уже давно умерли!»
Но рядом с таким зрелищем это было довольно слабым утешением. Наклонившись он стал пробираться сквозь кости, ожидая, что его в любой момент может схватить один из замшелых скелетов, в наказание за любопытство. Нельзя сказать, чтобы он, в самом деле, верил в это, но от одной лишь мысли его охватывала дрожь. Он думал, что через этот лабиринт из трупов Шарлота и барон шли по намеченному пути, но, когда понял, что это действительно так, то был слишком далеко, чтобы теперь искать его.
Он прошел почти половину пути под кладбищем, когда впереди показались ступени лестницы, ведущие наверх через отверстие в потолке. Сейчас он снова слышал тихие голоса, не разбирая, однако, слов. Его бросило в жар от мысли, что сверху, наверное, хорошо был виден свет его лампы. Тем, что его еще не заметили, он обязан был, вероятно, тому обстоятельству, что Шарлота и Фридрих были, судя по всему, увлечены чем-то другим.
Кристофер прикрыл лампу и продолжил слежку. Темнота была теперь почти непроглядной. Только сквозь отверстие в потолке падал нежный свет свечей. Он то и дело натыкался во тьме на узловатые скелеты, паутина мерзко скользила по щекам, и ему вдруг стало плохо: он думал, что его сейчас стошнит, но он удержался из страха обнаружить себя.
Содрогаясь всем телом, он наконец достиг ступеней лестницы, застыл и прислушался. Шепот барона и хозяйки дома перешел в напряженное дыхание вперемежку с нежными стонами Шарлоты. Минуты шли, а Кристофер всё никак не мог решиться, никак не мог собраться с мыслями. Наконец он пересилил страх, и бесшумно взобрался на нижние ступени. Над отверстием располагалась шахта, оканчивающаяся через два метра люком. Над ним находилось крытое помещение, должно быть, что-то вроде морга в центре кладбищенского острова.
Кристофер осторожно выглянул через край люка. Он имел форму звезды и был окружен двенадцатью плитами, на которых когда-то выставляли для последнего прощания гробы с телами. Помещение имело круглую форму, а у изголовья одной из плит в стену была вставлена каменная доска. За ней покоились в мире предки семьи Инститорис. Строители этого сооружения подумали даже о досуге скорбящих, поскольку там был открытый камин, в котором вспыхивало пламя. Вероятно, Фридрих явился сюда еще в полдень, чтобы разжечь камин.
На каждой плите стояло по одной свече, кроме той, что была устлана одеялами и подушками. На ней возлежали два тела, мерцающих в желтом свете свечей. Кристофера бросило в жар, когда он увидел свою приемную мать в страстных объятиях Фридриха. Тихий стон срывается с её губ, глаза закрыты. Она сладострастно изогнулась под ним, со вздохом принимая движения его бёдер. Несмотря на огонь, в гроте все же было холодно, но любовники, казалось, не замечали этого. Их одежда небрежно лежала на полу: они не тратили время попусту.
Глядя на энергичные движением двух тел, Кристофер понимал, чем было вызвано таинственное поведение его приемной матери, и уже не сомневался в том, что наступит день, когда он сможет воспользоваться этим знанием. Если он будет настолько же независим и смел как Нестор, тогда он сможет считаться его достойным наследником.
Еще несколько минут он с холодной деловитостью наблюдал за их утехами, впитывал в себя каждую произнесенную страстным шепотом клятву, собирал и оценивал увиденное. Он думал о том, что теперь Шарлота будет принадлежать ему так же, как она принадлежит своему любовнику Фридриху — не телом, но душой, а душа для Кристофера была намного привлекательнее. Ведь у кого есть власть над Шарлотой Инститорис, у того есть власть и над замком.
Наконец он спустился по ступеням в штольню и увеличил пламя своей масляной лампы. Вскоре он уже был в шахте лестницы под капеллой, и там ему открылась третья за этот вечер тайна.
Даниель стоял, преклонив колена перед алтарем, и молился с закрытыми глазами. Кристофер уже почти выбрался из люка, но в последний момент погасил лампу и нырнул обратно в шахту. Только благодаря осторожности и проворности юноши Даниель не заметил его. Кристофер взбирался по ступеням почти беззвучно, но не потому, что он боялся встретить здесь своего брата, а скорее опасаясь того, что кто-то из горничных, живущих в замке, могли прийти сюда на вечернюю молитву. Его глубоко потрясло то, что здесь оказался именно Даниель, скорчившийся перед алтарем в религиозном благоговении.
Он и не подозревал, что его брат до такой степени набожный, но не только это стало поводом для его удивления. Второй намного более важной причиной был тот факт, что Даниель должно быть заметил открытый люк, но не спустился в туннель. Это опять таки означало, что он знал о том, то происходит на кладбищенском острове. Догадывалась ли Шарлота о том, что её первый приёмный сын знал о её ночных похождениях?
Если Даниель был таким убежденным христианином, то он должен понимать, что Шарлота совершает смертный грех прелюбодеяния. И тут Кристофер понял, что именно поэтому Даниель вышел на ночную молитву. Он просил Господа простить его грешную приемную мать!
«Как благородно с его стороны», — подумал Кристофер, и во тьме по его губам промелькнула ухмылка. Его самого воспитывал брат Маркус в христианской вере, но, тем не менее, его всегда охватывали сомнения во всемогущем присутствии Господа.
Он беззвучно наблюдал за Даниелем, который все еще был погружен в свою молитву. Неясные слова срывались с его губ, глаза были опущены вниз. Он зажег одну единственную свечу на алтаре. Язычок её пламени отбрасывал призрачный свет на огромный деревянный крест, стоящий у алтаря, и на мозаику заостренных кверху окон. Одна из них представляла деву Марию, над которой витал святой дух.