На встречной машине ехали в Китай двое — дипкурьер Константин Иванов, высокий, розовощекий богатырь, добродушный и отзывчивый, и сопровождавший его товарищ.
— Доставайте, братцы, кружки, — сказал Иванов, — нужно отметить эту встречу!
Он откупорил термос и налил всем горячего, крепчайшего, душистого чая. И провозгласил:
— За то, чтоб чаще встречались советские люди на мировых дорогах!
Не знал Константин Иванов, что дни его уже сочтены, что на одной из «мировых дорог» его жизнь вскоре оборвется самым трагическим образом. Но об этом — несколько позже.
Один из последних участков был особенно нудным — проехали более ста километров и не встретили ни юрты, ни человека. Все ближе стали подступать к дороге горы. К вечеру наткнулись на бушующую горную реку. Вот так сюрприз!
Поискали брод — безрезультатно. Что делать?
— Похоже, придется возвращаться и искать дальний объезд, — сказал Соснов.
Его поддержал Кувшинов. Но Урасов, поразмыслив, возразил:
— Вот что, друзья: возвращаться не будем. К утру река обмелеет, и мы ее переедем. Поверьте мне: на рассвете здесь воды будет по колено.
Урасов изучил нравы горных речек еще в Якутии, во время ссылки в 1911 году. Он знал, что ночью холод скует реку в горах, вода сойдет и переправа будет обеспечена.
— Быть посему! — первым согласился Соснов. — Хотя все же очень сомнительно.
— Теперь давайте позаботимся о костре, — пригласил Урасов.
— Топор у нас есть, дело за малым — лесок бы сюда! — иронически произнес Соснов. — Какой же может быть здесь костер — кругом голая земля.
— Ничего, — сказал Владимир, — нас выручат верблюды. Они оставили после себя много «горючего». А ну-ка, в поиск!
Сверх меры брезгливый Соснов поморщился и начал собирать помет осторожно, двумя пальцами.
— Послушай, Соснов, если не будешь сгребать кизячок как следует, я тебя к костру не подпущу! — пошутил Урасов.
Вскоре возле грузовика выросла целая гора кизяка. Зажгли огонь, вскипятили в консервной банке чай. Теперь холод был не страшен.
Всю ночь горел костер, всю ночь посматривали на вехи — их поставил Урасов, чтобы видеть уровень воды. Действительно, вода убывала. Утром без труда переправились на другой берег.
В Верхне-Удинске дипкурьеры сели в поезд. Самое трудное и опасное осталось позади.
Урасов часто вспоминал эти поездки в Китай и, в частности, встречу с Константином Ивановым.
Помните кантонское восстание революционных рабочих и солдат под руководством Компартии Китая? Это произошло в декабре 1927 года. Гоминьдановцы вместе с империалистами США, Англии и Японии жестоко подавили восстание. В те дни дипкурьер Константин Иванов был в Кантоне. Его схватили разъяренные реакционеры, пытали и потом расстреляли. Труп Иванова до самой ночи оставался на улице, а когда стемнело, китайские коммунисты тайно похоронили своего русского брата.
«Все нормально»
Владимир Урасов шагает по Праге. Всматривается в знакомый город (он уже не первый раз тут), слушает многоголосый шум улиц. «Пока все идет нормально», — говорит сам себе. Уже пятые сутки, как Урасов покинул Москву, побывал в Варшаве, сдал там диппочту для нашего полпредства; теперь вот добрался до Праги. На вокзале его встречал представитель полпредства. Происшествий не было.
Радостная встреча с товарищами по работе. В дипкурьерской сумке еще одним пакетом стало меньше. А усталости все же больше. Но отдыхать не время: маршрут его далеко не закончен. Впереди — Вена, Рим. Будет ли там «все нормально»?
В Праге остановка еще короче, чем в Варшаве. В пять вечера — поезд на Вену. Купе для Урасова забронировано.
Настало время отъезда.
Под гулкой железной крышей вокзала многолюдно. Еще издали Владимир узнал высокую, худощавую фигуру проводника Франтишека. С ним уже приходилось ездить — и одному, и вместе с сотрудниками полпредства. Франтишек был с советскими особенно приветлив. Однажды Урасов услышал, как проводник с волнением сказал работнику полпредства:
— С того часа, как в моем вагоне появились пассажиры из Советского Союза, я почувствовал себя человеком. Вы со мною приветливо здороваетесь, а не как другие — «Эй, человек», «Эй, ну-ка сюда». Я почувствовал настоящее уважение к себе…
Пятидесятилетний чех не знал, что Урасов — дипкурьер, но что он советский, это было Франтишеку известно.
Подойдя к проводнику, Владимир удивился — Франтишек был неузнаваем. В ответ на приветствие Владимира он что-то пробормотал, сразу пропустил Урасова в вагон, сопроводив вежливой служебной фразой:
— Проше пана.
Владимир вошел в купе и недоуменно пожал плечами. Осмотрелся, проверил окно, замок.
Поезд тронулся. Вскоре Франтишек начал разносить чай. Владимиру тоже принес и, ставя стакан, молча, но многозначительно кивнул в сторону соседнего, левого купе. И тут же вышел. Наверное, там, слева, подозрительные типы. Что ж, это не новость. Сколько раз он сам обнаруживал слежку! А если и не было явных следов, то это означало, что чужие глаза более опытны и опасны, значит, надо быть еще бдительней.
Сейчас, видимо, замышлялось что-то. Надо разгадать, что именно, не попасться в расставленные сети.
«Шевели мозгами, Володька… Откуда узнал об этом Франтишек? Спросить — нельзя. Ну да ладно. Главное — определить, кто „на хвосте“. Прежде всего — раскусить соседних пассажиров. Срисовать», — снова сказал он себе.
«Кто занял соседнее купе справа? Брюхатый в золотых очках. Либо доктор, либо хозяин галантерейной лавки. С ним пожилая женщина — наверное, жена. И еще двое девиц — молоденькие, желторотые. Нет, в этом купе шпика вроде бы не должно быть. А слева, куда кивнул Франтишек? Там, кажется, всего двое. Долговязый тип с галстуком-бабочкой и какая-то накрашенная женщина лет тридцати. За этими надо посматривать. Похожи… В коридоре я их не встречал. Вышли они из купе в коридор после того, как я уже сел. Может быть, следили из окна?»
Владимир машинально ощупал пистолет в кармане.
Ощущение близкой опасности делало его слух, зрение острее и словно вливало в жилы дополнительную струю бодрости. За окном пролетели аккуратные поля, ухоженные поселки, холмистые леса, среди которых изредка, словно мухоморы, виднелись одинокие красночерепичные домики.
Дым от паровоза застлал окно, пейзаж стал расплывчато-грязным, и Владимиру хотелось протереть стекло, оживить краски полей. Вдруг над головой раздался какой-то скрип. Скосил глаза: висевшая на стене литографическая картина с пейзажем быстро отходила. Урасов насторожился. Вот картина отошла почти на ладонь, потом еще больше. Показалась мужская физиономия в котелке. Затем картина приняла прежнее положение. Владимир попытался ее потянуть — не поддается. Значит, с той стороны она чем-то закреплена.
За стенкой раздался приглушенный кашель, потом стало тихо.
А за окном уже мелькали зеленые пригороды Вены. Урасова ждали на перроне. (В полпредство была послана телеграмма из Праги.) Владимир рассказал о «сопровождении» в поезде. И заключил:
— Говорят, что дорога Прага — Вена самая спокойная. Что-то не похоже… А что у вас, в Вене?
В Вене было тревожно. Как раз сегодня — 15 июля 1927 года — по улицам города прошла многотысячная демонстрация: венские трудящиеся подняли голос протеста против фашизма, против решения суда, который оправдал фашистов, убивших нескольких рабочих. Путь демонстрантам преградила полиция. Она открыла огонь. Рабочие ответили градом камней, начали штурмовать министерство юстиции, полицейские участки.
Полиция взяла верх.
Когда Урасов ехал к полпредству, еще дымились здания, всюду лежали отбитые пулями куски штукатурки. Полицейские патрулировали улицы.
В распоряжении Урасова было около двух часов — от поезда до поезда. В половине десятого он уже ехал на вокзал к римскому экспрессу. Патрули дважды останавливали автомобиль, враждебно косясь на красный посольский флажок. Изредка где-то гремели одиночные выстрелы.