Старшине не хотелось омрачать праздничного настроения капитана, он думал: «Потом доложу». Однако, застигнутый врасплох, вынужден был отвечать напрямик:
— Худо ему, товарищ капитан. Вчера письмо пришло, брат его, шофер, на машине зашибся.
Семихов закусил губу, молчал. Выйдя из ворот, низко на лоб надвинул фуражку. Так он делал всегда, когда принимал трудное решение.
— Надо отпустить домой, — сказал он. — Вернусь — оформим. — И зашагал мимо виноградников к поселку. А часы на левой руке отсчитывали минуту за минутой, сближая его со смертью.
Под ноги ему ложилась извилистая, подымавшаяся вверх дорога. Он слышал глухой шум прибоя, а взойдя на бугор, увидел море в белых барашках. «Шторм стихает, — определил он, — к вечеру совсем успокоится. А дождика не миновать...».
![Встреча с границей (сборник) img_6.jpg](https://litlife.club/books/187751/read/images/img_6.jpg)
В ложбине, у гаража, навстречу попались сержант Себельников и рядовой Каноныхин. Они возвращались с правого фланга и на минуту остановились, чтобы накинуть плащ-палатки — стало накрапывать. Старший наряда сообщил, что на участке все спокойно. И между прочим добавил:
— Метрах в двухстах от берега что-то плавает. Не то бочка, не то буй. Волной пригнало.
— Буй так буй, — сказал Семихов. — Ступайте отдыхать.
Не найти на побережье человека, который бы не знал Семихова. Его знали все от мала до велика. К нему тянулись, верили ему, просили совета, а бывало — и помощи. Поэтому он тоже знал всех, и не только в лицо или по фамилии. Он знал о людях то, что положено знать лишь близким друзьям. Он и был другом всех хороших людей. Вот почему на пути от заставы до поселка ему досталось столько приветливых кивков и улыбок!
Со всеми конечно не постоишь, не покуришь. Но вот с Басалаевым, высоким сутуловатым вахтером, как не поговорить, тем более им в одну и ту же сторону, к поселку.
— Здорово, Василий Дмитриевич!
— Доброго здоровья, — ответил Басалаев, протянув левую руку. Правый пустой рукав его пиджака был засунут в карман — память о боях за Киев. Он оглядел бритого, с надраенными до блеска ботинками и пуговицами капитана: — Видать, праздник для тебя уже наступил?
Семихов лукаво подмигнул:
— Заранее готовлюсь. Знаешь, дел навалится...
Они шли рядом, разговаривая о всякой всячине. Но за обыденностью их разговора угадывалось значительно большее: глубокое уважение друг к другу. Основания для этого были. Басалаев работал в народной дружине, всеми силами помогал пограничникам. И Семихов не оставался в долгу. Зимы в Крыму тоже бывают суровые, трудно тогда вахтерам в демисезонной одежке. А куда, кроме Семихова, обратиться за валенками и полушубками?
Капитан ни разу не отказал, отвечал безо всяких проволочек:
— Старшина выдаст, я приказал.
Да мало ли других запросов, на которые ежедневно, ежечасно с готовностью откликался Иван Федорович! Он уважал людей, видел в них своих единомышленников и соратников.
А как не постоять с Андреем Андреевичем Сидоренко! Вот он вышел в своей расшитой косоворотке из аккуратного, обсаженного тополями домика — поселкового совета. Здесь он работает председателем.
Взаимные приветствия, рукопожатия, вспыхивают огоньки папирос.
Они познакомились уже давно, когда Семихов приехал сюда. Зашел как-то в поссовет, увидел немолодого человека за письменным столом, обратил внимание на его старенький мундир без погон, разговорился. Оказалось, оба еще до войны служили в одном погранотряде, может быть, даже и не раз виделись. Не беда, что сдружиться привелось лишь двадцать лет спустя. Сдружила их общая депутатская работа, а еще больше — общая беда, в которой они не постеснялись друг другу признаться. Беда эта — нехватка образования. Солдатская судьба забрасывала их в такую глухомань, что при всем желании было не до учебы. К счастью, здесь оказалась вечерняя школа. Поговорили по душам и решили:
— Молодости мы не первой, но надо...
И к прежним заботам добровольно прибавили новые.
Трудно взрослым людям привыкнуть к низеньким детским партам. Еще труднее чуть ли не с азов браться за школьную премудрость. И если русский язык, литература, история свободно доходили не только до сознания, но и до сердца, то алгебра и тригонометрия — хоть плачь. Сколько и без того скудных часов отдыха отнимали они у Семихова!
Собственно, эти формулы, эти тангенсы и котангенсы и стали сейчас предметом беседы Семихова с Сидоренко. Приближались экзамены, и Иван Федорович крепко рассчитывал на помощь друга.
— Значит, пойдешь в репетиторы? — спросил на прощание Семихов.
— Конечно. Стаж-то у меня дай бог! — сказал Сидоренко, намекая на то, что заниматься с Семиховым ему не внове.
Еще на несколько минут задержал его возле склада комендант санатория Петриченко. Жаловался, что кто-то растаскивает доски. Уже четыре пропало.
— Не твои ли стараются? — высказал догадку комендант.
Семихов нахмурился:
— Если мои — сегодня же вернут. А если твои — смотри, поссоримся.
Прежде чем зайти за дрожжами, он завернул в промтоварный. Собственно, это было тайной целью его прогулки: сделать подарок жене. Директор Анатолий Пушкин предложил шляпки из синтетического волокна. Иван Федорович повертел в руках одну, другую, подивился безвкусной конфигурации — и решил примерить сам.
Снял с головы зеленую фуражку и нахлобучил одно из этих синтетических сооружений. Глянул в зеркало и решил вслух:
— Ну ежели мне не идет, жене и подавно. Как думаешь, Василий Дмитрич?
Басалаев искренне поддакнул. Директор скрепя сердце тоже согласился и предложил вязаные кофточки. Но разложить их на прилавке так и не успел. С улицы донеслись крики: «Мина! Мина!».
Семихов, мгновение прислушавшись, схватил фуражку, надвинул ее низко на лоб и выскочил из магазина. Через минуту он был на берегу, где толпились отдыхающие и местные жители, с любопытством вытягивавшие шеи в сторону моря. Кое-кто швырял туда камешки. Капитан подбежал ближе и невольно содрогнулся. Метрах в двадцати, переваливаясь с волны на волну, действительно болталась самая настоящая плавучая мина. А не бочка и тем более не буй, как докладывал сержант. Ее, поставленную во время воины, сорвало с якоря вчерашним штормом. И теперь пятьсот килограммов тротила в стальной упаковке неотвратимо приближались к берегу.
Если бы позволило время, Семихов, наверное, удивился беспечности людей, даже прошедших войну. Неужели они не видят смертельной опасности, которая совсем рядом? Неужели не понимают, что эта мина — зловещий подарок фашистов, и тех, кто давно на том свете, и тех, кто нынче расселся в министерствах Бонна, страстно ожидая реванша? Если сегодня, два десятилетия после войны, погибнет хоть один советский человек, — это тоже в их планах.
Но время не позволило Семихову подумать об этом. На берегу были женщины, дети. Он знал лишь одно: промедление смерти подобно. Мешкать нельзя ни секунды.
Капитан глянул по сторонам, заметил: вот стоят два его солдата, вон — несколько дружинников. Он кликнул их по именам, на всю силу легких скомандовал:
— Оцепить пляж! Всех — с берега!
Толпа попятилась, а Семихов по кромке берега, по самому урезу пошел к мине. Он приближался к ней все ближе и ближе, вернее она к нему, подталкиваемая прибоем. Трудно сказать, на что он рассчитывал. Или хотел броситься в воду и отбуксировать ее как можно дальше от берега; или надеялся, войдя в море по плечи, удерживать ее, пока опустеет пляж; ясно одно — меньше всего он думал о себе: слишком ничтожные шансы оставались у него на жизнь.
Лишь по колено успел вступить в воду Семихов. Он шел к ней, к мине, отполированной, со скрытыми бойками, с ржавыми крюками по бокам. Протянув вперед руки, он готов был броситься ей навстречу, но пенистый вал подхватил ее, поднял на гребень и швырнул на камни у ног Семихова.
Черный столб дыма взметнулся к небу, взрывная волна переломала десятки деревьев, обрушила на новостройке строительные леса, сквозь вылетевшие стекла прошлась по многим квартирам. Но, откликнувшись эхом, непоколебимой осталась нависшая над поселком скала. «Спящий рыцарь» — ее название. Ей вечно стоять здесь, напоминая людям о рыцарях в зеленых фуражках Александре Терлецком и Иване Семихове. Они навсегда смежили глаза во имя торжества жизни.