Казалось, патриархальный Дон вытряхнул сюда, на эту степь, все, чем гордился ранее, все, на что еще надеялся в борьбе против новой жизни.
А в сотне метров от них, в обвалившихся окопах, засыпанные землей, сидели те, кто боролся за это новое, — рабочие и крестьяне, одетые в солдатские шинели, с воспаленными от бессонницы глазами. Припав к земле, ждали, сжимали потными руками оружие, кидая тревожные взгляды на командиров. И когда подали команду, бросили навстречу атакующим плотную стену визжащего свинца, сотни снарядов, подбадривая себя, огласили степь мощными криками «ура!»
Миг и — словно набежала на поле серая туча: колыхнулись вражеские цепи, заволновались. Передние бросились бежать вперед, к видневшимся желтым бугоркам окопов. Но оттуда уже вымахнули толпы наших бойцов.
Это поднял врукопашную свой рабочий Ново-Никольский полк Дмитрий Котиков, стоявший в районе Верхней Ельшанки. Маленький, щуплый, он катился впереди быстро, и бойцы еле поспевали за ним.
Обе стороны долго вынашивали злость, копили силы: и те, кому несколько часов назад попы кропили «священной водой» чубатые головы, и те, кто вчера только оставил станок, взял в свои загрубевшие, пропитанные маслом, металлом руки винтовку.
Но не легко выстоять в штыковой атаке отощавшим рабочим парням против дюжих, откормленных атаманцев. Новоникольцы стали отступать. Вот уже остались позади окопы, и, видимо, белоказаки могли смять молодой полк, если бы не пулеметчики нашей команды. Они огнем отсекли преследовавших белогвардейцев и заставили их залечь.
Минут через тридцать белоказаки снова бросились вперед. И опять их атака захлебнулась в крови. Так в течение целой недели они лезли навалом, тучей, пьяные.
11 августа мамонтовцы заняли станцию Кривомузгинскую. Фицхелауров овладел станцией Иловля и вышел конными разъездами к Качалину. Потом началось отступление по всему Царицынскому фронту в направлении Котлубань — Басаргино — Тингута.
Обстановка становилась все тяжелее и тяжелее. 12 августа, взяв станцию Пролейку у Волги, белоказаки обрушили ружейно-пулеметный огонь по пароходам. Перевозка войск, продовольствия, боеприпасов на большом участке фронта от Камышина до Царицына срывалась.
Местами неприятель находился от Царицына в 5–8 километрах. В Новочеркасске уже вышли газеты с экстренным сообщением: «Не сегодня-завтра город падет».
Но командование Царицынского фронта принимало необходимые меры, чтобы остановить врага. 11 августа Военный совет решил: собрать мощный кулак в районе Царицына, оттянуть войска Сальской группы (до 12 тысяч бойцов) в район Котельниково — Царицын; послать всю буржуазию в возрасте от 18 до 40 лет для рытья окопов в районе Тингута — Басаргино — Гумрак; в период с 14 до 18 августа призвать по Царицыну и его уезду пять возрастов; объявить осадное положение.
Морозовско-Донецкая дивизия тоже получила подкрепление, в том числе прибыл построенный рабочими орудийного завода бронепоезд. Новенький, еще пахнущий краской, он подошел вплотную к развернувшимся в атаку белоказакам и открыл огонь из всех пушек и пулеметов. Это произвело сильное впечатление на наших бойцов. С криками «ура!» они бросились вперед.
Их вели в бой Ворошилов, Щаденко, Руднев. Когда отбили атаку, красноармейцы окружили командующего, засыпали вопросами. Климент Ефремович еле успевал отвечать.
— Товарищи, друзья мои! — говорил он. — Теснее сплотим свои ряды, встанем локоть к локтю, и враг не пройдет! С нами все царицынские рабочие, они помогают нам воем, чем могут. Они не оставят нас в беде. Вчера к нам в штаб прибыли представители рабочих «Грузолеса» и попросили выдать винтовки отряду, который насчитывает две тысячи человек. Сегодня они сражаются вместе с вами.
Беседу неожиданно прервали крики: «Казаки! Казаки!» Из-за ближнего бугра вынырнула, сверкая шашками, казачья лавина, и красноармейцы поспешили к окопам. Ворошилов разом вскинул бинокль, наблюдая, как разворачивается к атаке конница неприятеля. Подозвав к себе командиров полков Котикова и Дунайцева, Климент Ефремович распорядился, чтобы они выдвинули против белоказаков пулеметные тачанки.
— Усильте также наблюдение за левым флангом дивизии, — приказал он И. Мухоперцу. — Если противник не добьется успеха в лобовой атаке, он непременно предпримет обход по густоразветвленной сети балок.
Это предположение оправдалось. Только мы отразили конную атаку на своем участке, как услышали частую стрельбу левее Воропоново, где стоял Ново-Никольский полк. Прискакавший связной сообщил: белоказачья конница численностью до двух полков наступает с тыла. Ворошилов приказал Н. Харченко помочь Ново-Никольскому полку и контратаковать неприятеля.
Вместе с пехотинцами отражали натиск противника кавполк М. Лысенко и наши пулеметные тачанки.
И тут произошел случай, о котором потом долго говорили в полках нашей дивизии.
В пылу боя схватились намертво четыре всадника — двое наших и двое врагов. Дрались лихо, зло. Один из белоказаков, раненный, рухнул с коня, другой стал уходить. Красноармеец вскинул к плечу карабин, но неожиданно услышал громкий голос позади себя:
— Стой, не стреляй! Я так его возьму!
Это кричал командир взвода Иван Моторкин, отец пулеметчика нашей команды тоже Ивана Моторкина. Взводный пустил своего коня вдогонку за беглецом, выхватил шашку и закричал:
— Стой, сукин сын!
Но казак и не думал останавливаться. Бросая быстрые взгляды на преследователя, он беспощадно погонял свою лошадь. И все же расстояние между ними быстро сокращалось — отменный конь Моторкина никому не уступал в резвости.
Уже закончилась сеча, и белоказаки, повернув назад, уходили за бугры, а наши бойцы все еще с интересом наблюдали за поединком, гадая, чем же все окончится.
Когда Моторкин настиг казака, все напрягли зрение: вот сейчас решится чья-то судьба. Между тем Иван вел себя как-то странно: то пускал свою лошадь рядом с противником, то заскакивал ему наперед, грозно размахивая шашкой.
Вдруг беглец изловчился и, бросив коня резко влево, помчался во весь дух в сторону ускакавших однополчан.
— Уйдет, черт его подери, — сожалели красноармейцы.
— Ничего, не уйдет. У Ивана сказ короткий, — успокаивали другие.
— Подмочь бы надо, — предлагали третьи.
Но Моторкин справился сам. Нагнав коварного казака, взмахнул шашкой. Тот хотел защититься рукой, но страшный удар молниеносно срезал ее по локоть. В следующее мгновение красноармеец схватил противника обеими руками и легко, словно куль соломы, бросил себе в седло.
Злой, дрожащий, подскакал к товарищам, невидящими глазами нашел того, что был захвачен раненым, и толкнул к нему пойманного.
Их обступили со всех сторон. На взмыленном коне подскочил командир эскадрона Чумаков. Разгоряченный боем, недовольно крикнул:
— Чего ты с ними нянчишься, комвзвод? Зарубил бы в честном бою и делу конец.
Чумакова поддержали другие:
— Правильно!
— Собакам собачья смерть!
Моторкин поднял голову. На лице — ни кровинки, густые черные брови сведены в грозную дугу.
— Это, братцы... мои сыновья, — прошептал он тихо побелевшими губами и, закрыв лицо рукавом, шатаясь, словно пьяный, побрел прочь.
Да, на земле лежали сыновья нашего товарища по оружию, знаменитого на весь полк рубаки. Он и его младший сын Иван пошли добровольцами в Красную Армию, а два старших махнули к Мамонтову.
Что пережил после этого отец, известно только ему да темной ночи. Снедаемый стыдом, злостью на себя, Иван частенько уезжал в степь, наедине думал о случившемся. И всякий раз давал себе слово: «Только бы помогла судьба свидеться... уж я покажу змеенышам кузькину мать!»
И вот, когда отец, казалось, потерял надежду встретить сыновей, судьба свела его с родными чадами, да еще как свела! В этом памятном бою на него насели четверо. Отбиваясь, он краем глаза заметил в кипящем водовороте подозрительно знакомую фигуру. Заметил или сердцем отца почуял близость родной крови? Этого старый Моторкин так и не мог после вспомнить. Только тогда словно кто плетью ударил его по лицу и бросил коня в гущу завязавшегося поединка. А опознав — растерялся: как поступить? Страшная обида застлала глаза туманом. В порыве ярости поднялся на стременах, готовясь к удару, вдруг увидел, как задетый клинком, падает с коня его старший сын Никифор, а Петр кинулся наутек. Ничего не соображая, Моторкин приказал не стрелять в него.