Но упорство наших катерников сломить огнем трудно. Ротачевский повторил атаку, но попал под перекрестный огонь. В корпусе судна появились пробоины. Сорвался и второй заход. Однако стоило противнику перенести внимание на другие наши катера и открыть по ним огонь, как Рогачевский в третий раз пошел в атаку. И удачно. Метким торпедным ударом была потоплена большая самоходная баржа.
Потопив два вражеских судна, катер лег на курс отхода. Экипаж праздновал победу. На душе у всех было радостно, настроение боевое.
Но ликовали катерники рано. Когда им казалось, что все опасности остались уже позади, из темноты внезапно выскочили три сторожевика противника. Они с ходу открыли огонь по нашему катеру, шедшему малым ходом из-за повреждения в моторе, и стали охватывать его полукольцом, оттесняя в море.
Боцман Рудаков и пулеметчик Фармагей сразу же открыли ответный огонь. Уклоняясь маневрами от трасс противника, Рогачевский вел катер в сторону своей базы, но оторваться от противника из-за малой скорости не мот.
Разгорелся упорный бой. В перерыве между стрельбой Рудаков услыхал звон падающей каски. Взглянув в рубку, он увидел, что каска упала с головы командира, видимо сбитая пулей. Боцман быстро снял свою каску и. наклонившись через люк, надел ее на командира. Рогачевский только мотнул головой.
Не успел боцман убрать руку, как другая пуля, угодив в каску, вскользь пробороздила на ней глубокую канавку и повернула ее задом наперед на голове Рогачевского. Взмахом руки командир поправил ее и, не отрываясь от штурвала, продолжал маневрировать кораблем.
Долго продолжался этот неравный бой. Долго преследовали гитлеровцы наш катер. Упал около турели смертельно раненный боцман Рудаков. Его место у пулемета занял мичман Андриади. Вместе с пулеметчиком Фармагеем, им удалось меткими очередями поджечь один из катеров противника. Объятый черным дымом, он отвернул в сторону, а за ним последовали и другие катера. К рассвету Рогачевский привел свой израненный, но непобежденный корабль в базу.
Победы наших товарищей прибавляли нам силы. Мы работали день и ночь. Но успех был незначительным. Сделаем одно, ломается другое.
Базовая мастерская была полностью загружена ремонтом катеров, ходивших на боевые задания. Поэтому наш экипаж был предоставлен сам себе.
- Все равно, - утверждали базовые механики, - без нового валика мотор надежно в строй не введешь.
Однажды, после майских праздников, наладив мотор, мы вышли на пробу. Моторы работали хорошо, но скорости не было. В чем дело? Все проверили, обо всем передумали, а причину никак не найдем.
Вернулись в бухту. Кузнецов нырнул под катер. Вылез из воды расстроенный.
- Погнуты лопасти винтов, - доложил он.
У причалов и на дне бухты было затоплено много всякого хлама. В одном месте лежала подводная лодка, в другом - торпедные катера. Это был результат налета катеров Кочиева на порт, когда здесь базировались еще фашистские малые корабли. Очевидно, таская нашу "девятку" от причала к причалу, мы где-то и погнули лопасти.
Что же делать? Поднять катер из воды негде и нечем. Водолазов тоже нет.
Но наши мотористы и тут не отчаялись. Собрали противогазы, отвинтили гофрированные трубки, соединили их вместе. Один конец прикрепили к противогазной маске, в которой под воду опустился командир отделения, другой держали над поверхностью. Это давало возможность довольно долго находиться под водой.
Винты сняли. Но как же их выправить? Бронза - она хрупкая. Разогрели на костре, но от первого же удара молотком кусок лопасти отвалился. Что ты будешь делать! Недаром говорят: где тонко, там и рвется. Побежали искать сварочный аппарат.
А время шло. Приближались дни последних боев в Крыму. В Севастополе наши войска уже ворвались на Корабельную сторону.
Ждать больше было нельзя. Узнав, что группой, выходящей сегодня к Херсонесу, будет командовать Кочиев, мой непосредственный начальник, я решился обратиться к нему с просьбой включить и наш катер.
Константин Георгиевич внимательно посмотрел на меня и, видимо, понял мое состояние. Он коротко сказал:
- Добро, готовься!
Катер ожил. Все с радостью приступили к проверке своих боевых постов.
Только старшина Зайцев был хмур. Он не знал, радоваться ему со всеми или нет.
- Больше тысячи оборотов из моторов выжимать нельзя, - сказал он, - а то опять скиснут.
- Знаю, старшина, знаю, - весело ответил я, - нам бы только до Херсонеса дотянуть.
Кочиев дал мне задание - вместе с группой идти до мыса Ай-Тодор, а дальше, чтобы не задерживать других, следовать одному до точки встречи.
Море было спокойно. Но наш выход опять чуть не сорвался. Едва мы миновали Ай-Тодор, Кузнецов доложил:
- Прекратилось поступление забортной воды, моторы греются.
Пришлось застопорить ход.
Зайцев, обвязавшись концом, нырнул под катер. Вода была очень холодная, но механик, пока не очистил сосуны, на борт не поднялся.
И снова медленно идем к Хереонесу. Уже у Балаклавы нас застигла ночь. Мы усилили наблюдение. В этом районе плавало много разных предметов, в том числе и мины. Дублер боцмана Ромашев принайтовал себя концом к носовой мачте и, принимая на себя всю силу удара волны, когда она захлестывала палубу, показывал мне рукой на появляющиеся впереди предметы. Этим он помогал мне уклоняться от опасности.
В точку встречи мы пришли к полуночи. Катера нашли сразу. Обменявшись еле приметным сигналом, я занял свое место в конце ордера, и группа продолжала поиск.
В этот поход с нами впервые пошел недавно зачисленный на катер юнга Клеоник Шерстнев. Для него это был вообще первый боевой выход, сопряженный с неизведанными опасностями и риском для жизни. Впрочем, юноша вряд ли даже осознавал всю серьезность нашего положения. Сам поход катеров, видимо, представлялся ему лишь игрой в войну. Клеоник то и дело перебегал с места на место, все хотел видеть, во всем принимать участие. В то же время он зорко наблюдал за горизонтом и, к его чести, первым заметил караван вражеских судов.
Срывающимся от волнения голосом юнга доложил мне:
- Справа 10° - корабли противника!..
Я посмотрел в том направлении и различил темные силуэты судов, движущихся прямо на нас.
На головном катере тоже заметили противника. Кочиев, резко развернувшись, повел всю нашу группу в темную часть горизонта с тем, чтобы вражеские корабли оказались под луной, а мы - в темноте. Застопорили моторы, притаились в ожидании выхода противника на выгодную для нас позицию.
И вот перед нами стали проходить суда всевозможных типов: тральщики, катера охранения, транспорты, баржи, буксиры - все, что могло плавать, на чем могли бежать фашистские захватчики, спасаясь от ударов наших войск.
Караван еще никто не потревожил. Нашим катерам предстояло первым нанести по нему удар. "Но кому выпадет честь начать атаку?" - думал я, наблюдая за вражескими кораблями и выбирая цель. В это время в наушниках моего шлемофона раздался голос Кочиева:
- "Девятка", атакуй!..
Я даже вздрогнул от неожиданности. Радостное волнение охватило сердце, нервы напряглись до предела. В тот же миг я двинул рукоятку телеграфа вперед, Из машинного отсека послышались приглушенные звонки, фыркнули моторы, и катер малым ходом тронулся с места.
Выбрав для торпедирования большую баржу, я быстро произвел расчеты атаки и пошел на сближение до точки залпа.
Дистанция между катером и баржей быстро сокращалась. Вот осталось уже четыре, три кабельтовых, но мне кажется, что время остановилось. Какими долгими стали секунды!..
Баржа все ближе и ближе. На лунной дорожке четко вырисовываются ее очертания. Уже видны на корме и на носу пушки, солдаты. Но вот гитлеровцы засуетились, стали с лихорадочной быстротой разворачивать орудия в нашу сторону: значит, заметили! Медлить больше нельзя.
Подаю команду:
- Залп!
Катер прыгнул вперед. Торпеда, скользнув по рельсам в желобе, нырнула в воду, затем выскочила на поверхность и, оставляя за собой белую дорожку взбудораженной воды, устремилась прямо в центр баржи.