После знакомства и разговоров с Яхьей казачьи полковники предложили ему поехать с ними на Днепр и встретиться там с казаками, которых на этой реке и на Дону имеется большое число и которые «все без труда последовали бы за ним и, используя Черное море, могли бы совершить выдающееся дело под его покровительством и во вред Великому Турку (султану. — В.К.)». Итальянский документ, излагающий это приглашение, утверждает, что доводы полковников убедили «царевича», который и отправился вместе с ними на Украину.
Яхья был введен к митрополиту Иову и произвел на него большое впечатление рассказом о своей необыкновенной биографии, и отличным знанием православных обрядов. Цитированный документ говорит, что «казачий митрополит» «так его (Яхью. — В.К.) оценил и полюбил, что в короткий срок послал к нему все множество казаков как с Борисфена, так и с Танаиса (Дона. — В.К.)... численностью во много и много тысяч». Граф Лука Фаброни в 1646 г. писал первому секретарю тосканского великого герцога Гонди, что именно благодаря авторитету Иова за Яхьей «последовали казаки с Борисфена и Танаиса».
Хотя влияние киевского духовенства и его главы на руководителей казачества в самом деле было велико, но все же не в такой степени, как это представлялось итальянским наблюдателям. Тем не менее, судя по всему, митрополит поверил в высокое происхождение «царевича» и его способности и затем помог склонить на его сторону Запорожскую Сечь и заинтересовать им Москву.
«После Дмитриева дни вскоре» Яхья из Киева отправился в Сечь, куда прибыл в Филиппов пост, т.е. после 15 ноября 1624 г., и где находился до 20 января 1625 г. Затем «царевич» опять пребывал на Украине и с весны, теперь уже надолго, снова среди сечевиков.
Цель появления Яхьи в Сечи путивльские воеводы справедливо видели в том, чтобы «поднять Запорозское Войска Турской земли воевать и достовать с ними (казаками. — В.К.) турсково государства». Прекрасно осведомленный о славе казачества в Причерноморье и на Балканах, уважении к казакам и надеждах на их помощь со стороны подвластных Стамбулу христианских народов, «царевич» был уверен, что его появление с казаками во владениях Османской империи получит мощную поддержку греков, славян и вообще всех немусульман.
По всей видимости, уверения в будущей великой роли казачества по свержении османского ига, в полной поддержке великого дела христианами Турции и в огромном значении собственной личности среди этих христиан лежали в основе агитации Яхьи, развернутой в среде запорожских казаков. Несомненно, здесь пригодились и наличие в массе сечевиков представителей балканских народов — «и волохов, и болгар, и сербских гайдуков, и греческих майлотов», и личные способности «царевича», в том числе его дар убеждения, и, как уверяет итальянский источник XVTJ в., отличное знание Яхьей «рутенского языка» (lingua Rutena) — «языка казачьего края»[330].
По мнению П.А. Кулиша, Сечь вполне созрела для принятия турецкого самозванца и совместных «ужасных» действий. У этого историка было крайне своеобразное представление о казаках как товариществе грабителей-«чужеядников», комплектовавшемся не иначе как «большею частью путем дурного воспитания, пьяного разгула и мотовства, уличных драк и всякого рода преступлений». И, естественно, в этой среде «для каждого предприятия, каково бы оно ни было», хотя бы и «для войны за христианскую веру», «находились подходящие личности, понимавшие рыцарство и христианство не лучше и не хуже воинственных и христолюбивых демагогов своего железного века» — представителей римского конклава.
По своему составу, «характеру отчуждения… от гражданских интересов христианского общества» и «отсутствию правил чести и долга», свойственных только «корпорациям оседлым», запорожцы, согласно П.А. Кулишу, «были именно таким гнездом, в котором макиавеллевская и иезуитская политика (Ватикана. — В.К.) могла класть свои змеиные яйца. Змееныши, предназначенные отравить жизнь целому народу, высиживались казаками весьма скоро и охранялись весьма усердно». Так-де обстояло дело и с Яхьей.
«Когда это новое порождение темных сил появилось в Малороссии, днепровское казачество находилось в периоде широкого развития своего грабительского промысла». «Оставалось, — по П.А. Кулишу, — только двинуть массу искателей боевого счастья в Задунайскую Славянщину. Закипела бы тогда работа ловли рыбы в мутной воде. Днепровцы под предводительством Ахии были бы за Дунаем представителями Польши, а донцы представителями России». «Появление чубатых рыцарей среди подготовленных латинцами к восстанию славян и греков могло бы не только произвести множество революционных вспышек, но сделаться началом и таких событий, какими ознаменовано смутное время Московского государства. Но появление вместе с «чупрунами-запорожцами» донских бородачей, этих лангобардов приазовской Туреччины, значило бы в Задунайской Славянщине еще более. Они разыграли бы роль московского знамени, выставленного среди раздраженных турецкими грабежами христиан».
Вследствие всего этого П.А. Кулиш теоретически допускал даже крушение Османской империи, но рассматривал его как совершенно катастрофическое событие, в котором «радости… для людей порядка и благоустройства было бы мало», а «победоносная вольница» стала бы, «пожалуй, опаснее» для России, чем «сами мусульмане».
В этой «охранительно-российской» и одновременно «охранительно-турецкой» позиции П.А. Кулиша, естественно, не находилось места чаяниям и интересам порабощенных османами нетурецких и немусульманских народов, а их освободительное движение выглядело как зло, провоцируемое «зловредным» Ватиканом и подрывавшее устои государства и межгосударственных отношений. Собственно, и казаки выступали у П.А. Кулиша «врагами общества» потому, что противостояли «порядку и благоустройству» тогдашнего феодального государства. При таких представлениях получалась и довольно искаженная картина взаимоотношений казаков с Яхьей.
Дело же, в общем, обстояло одновременно и проще, и сложнее, чем представлял его себе историк. Для «исправления» нарисованной им картины надо просто допустить, что у казачества были и иные интересы, помимо излюбленного П.А. Кулишом грабежа. Что именно могли получить от Яхьи казаки? Лишний раз опустошить турецкие владения вполне можно было и не вступая в связь с «царевичем» — это у казаков неплохо получалось и без самозванца. Хотя среди казачества витали идеи освобождения Царьграда, вряд ли в Войске Запорожском всерьез надеялись на возможность воцарения Яхьи и восстановления с его помощью Византии и едва ли преувеличивали его действительное место и значение в Турции. Но поскольку в Сечи, как и на Дону, охотно принимали самых разных противников Османской империи, почему было не принять и этого, к тому же столь необычного и яркого борца, тем более что он мог послужить и своеобразным знаменем в антиосманской борьбе?
«Царевич» пригодился бы в качестве раздражителя и, может быть, пугала для османских правящих кругов, а все, что могло лишний раз напугать хозяев Стамбула, было в казачьих интересах, к пользе и выгоде Сечи и Дона. Казачеству требовалась моральная поддержка определенных групп населения Османского государства, и если Яхья не мог ее существенно усилить, то во всяком случае совместные с ним акции должны были работать в этом направлении. Казаки и до «царевича» реально помогали освободительному движению в империи, и в этой связи представлялась возможность еще раз сделать что-либо в том же плане.
Что же касается «смуты» в Турции, то она действительно была в интересах казачества, но не сама по себе и не для увеличения только добычи, а для ослабления империи. В этом смысле все, что ослабляло Турцию, усиливало казачество и было ему политически выгодно. Понятно, что даже одно присутствие в Сечи претендента на стамбульский престол открывало перед ней новые возможности для политических движений. Видимо, с таких позиций подходили сечевики к переговорам с явившимся к ним «царевичем Александром».
330
Я.Р. Дашкевич считает, что это украинский язык. Но П. делла Балле указывает, что по-рутенски говорят в Московии. Далее мы увидим, что, согласно последнему автору, запорожский посол в Персии в 1618 г. помимо родного языка знал и рутенский.