В результате можно утверждать, что казаки возвратились к Босфору перед 20 июля, иными словами, приблизительно через 10, а может быть, и меньше дней после известного «стояния» флотилий и ухода нападавших от Румелихисары и Анадолухисары.
«Казаки, — говорится в известиях от 24 июля, — после их первого прихода снова вернулись к устью Босфора с удвоенным числом своего первоначального флота, состоявшего теперь по крайней мере из 150 лодок; подкрепление было спрятано позади в засаде или для оказания помощи в случае необходимости, или для какой-то другой выгоды. Они оставались неподалеку от берега и на берегу еще 3 дня, сожгли Фарос[257] (маяк. — В.К.) и 2 или 3 селения. Они угрожали прийти к Арсеналу, повергнув весь город в большое смятение».
«Караулы, — по английским сведениям, — находились и были усилены во всех частях суши[258], и наконец две галеры, наполненные грузчиками и рабочими, которых взяли на улицах[259], и около 20 лодок были высланы для наблюдения, где все еще остаются у входа в канал; но казаки со своей большой добычей и двумя или тремя захваченными кармиссалами (карамюрселями. — В.К.) отступили, и страх прошел».
«За капитан-пашой, — продолжает документ, — послали в спешке, но встреча его, похоже, будет очень холодной за то, что город оставил так плохо охраняемым и так мало имел сведений о неприятеле».
На этот раз у нападавших были потери, хотя и минимальные: туркам удалось взять в плен нескольких казаков, которые на берегу оторвались от своих. «Несколько из этих несчастных грабителей, которых схватили отставшими слишком далеко на суше[260], — сказано в известиях, — признались на допросе, что Мехмет (Мухаммед-Гирей IV. — В.К.)у князь татарский, является их союзником в этом покушении, мстя за попытку его сместить. Если верно, а это вполне возможно, что есть какая-то связь между этими двумя непоседливыми народами, то они станут очень беспокойными для столицы и государства».
«Это признание, — читаем дальше, — ускорило смерть Хюсейн-паши, который во время своего правления сделал Мехмета из заключенного князем и освободил лордов Польши[261] (польских сановников. — В.К.), бывших здесь пленниками, и внезапно отправил князя Збараского, которые, если бы сейчас здесь находились, боюсь, стали бы заложниками. В этом смятении агент Польши был в определенной опасности, но мудростью везира он, однако, спасен».
Из письма Т. Роу Д. Кэлверту от 25 июля (к этому посланию приложены цитированные известия) узнаем, что и у английского посла были неприятные часы, связанные с казачьим набегом, и что послу пришлось поволноваться и предпринять меры, доказывавшие его дипломатическую порядочность.
«Я, — говорилось в письме, — вынужден прибегнуть здесь в некоторых местах к шифру, потому что в момент последнего смятения, когда прибыли наши обычные пакеты, они неожиданно вызвали подозрение беспокойного чиновника и были доставлены к каймакаму; было широко распространено лживое обвинение в том, что некоторые из них будто бы обнаруживают сведения касательно казаков, и сиюминутная оскорбительная ярость подталкивала вскрыть их в Государственном Диване, или Совете, который обещал успокоить толки; но через несколько дней мудростью везира они доставлены нам невредимыми».
«Следующей почтой, — писал Т. Роу, — я пошлю копии вашей чести и дам его величеству отчет о деле пиратов, в коем сделано что возможно (к сожалению, этот документ неизвестен. — В.К.); новый паша послан с новыми и горячими приказами, каковые, я уверен, выполнит, чтобы мы могли торговать в будущем без опасения от них (казаков. — В.К.)».
Не исключено, что о тех же событиях, хотя, возможно, и о последовавших за ними, рассказано в сообщении Ф. де Сези из Стамбула от 18 (8) августа: «Морские силы (турок. — В.К.) чрезвычайно слабы, и если бы и были галеры, то нет здесь людей ни чтобы ими командовать, ни чтобы их снарядить. В течение прошедших дней были отправлены три (галеры. — В.К.) тут поблизости от устья Черного моря[262] с несколькими фрегатами (фыркатами. — В.К.), чтобы охранять и воспрепятствовать возвращению казаков; но после того как они пробыли два дня в порту без сухарей, без пороха и других боеприпасов, все, кто был наверху (т.е. исключая рабов-гребцов. — В.К.), их покинули и вернулись сюда, оставив галеры на произвол судьбы[263]. А на другой день старик Халил-паша прислал мне просьбу одолжить ему три бочонка пороху…»[264]
О втором приходе казаков говорит П. Рикоут, согласно которому «тревога Константинополя выросла вдвое из-за возвращения тех же пиратов, более сильных, чем в первый раз. Они плавали три или четыре дня у устья Черного моря и, сжегши маяки с близлежащими селами и захватив значительную добычу, ушли».
Обстоятельства нового прихода позволяют предположить, что к Босфору, может быть, вернулась уже действовавшая там флотилия. Но поскольку она оказалась в значительно увеличенном составе, даже гораздо большем, чем указанные Иовом 102 судна, и равном «небывалому» составу следующей запорожской флотилии, о которой мы скажем ниже, можно полагать, что к прежнему соединению примкнула донская флотилия, а также, возможно, суда, вышедшие дополнительно из Днепра[265].
Ю.П. Тушин определяет число донских стругов, отнимая от 150 судов всей флотилии 80 чаек, в результате чего получается 70: «В июле 80 запорожских чаек появились у Босфора. Соединившись с донцами, подошедшими на 70 стругах… они вошли в Босфор…» Однако эти подсчеты весьма относительны, так как чаек в конечном счете могло быть и больше 80. К тому же нам совершенно неизвестен состав казачьего подкрепления, которое, по Т. Роу, было спрятано в засаде. М.С. Грушевский понимает сообщение об этом как указание на то, что за 150 судами «следовали резервы»[266].
О числе участников набега, насколько известно, высказался только К. Осипов, у которого оно составило 7—8 тыс. человек. Эта цифра вообще приемлема (на одно судно, если судов насчитывалось 150, приходилось бы по 47—53 казака), но также весьма приблизительна: на самом деле с резервами число казаков могло быть и больше. По утверждению немецкого историка, флотилия вернулась к Босфору ночью. Хотя источники на этот счет молчат, возможно, это так и было, если учесть большую склонность казаков именно к ночным нападениям. Вместе с тем не исключено, что упоминание о ночи появилось у автора по ассоциации с последующим сожжением маяка, которое вполне могло произойти и днем.
Флотилия на этот раз не углублялась в Босфор, селения которого только что подверглись разгрому, и ограничила свои действия устьем пролива. Упомянутый маяк, по Й. фон Хаммеру, это тот, «где уже семьюстами годами ранее стояли на якоре суда Игоря»[267], и, видимо, Румелифенери, хотя П. Рикоут утверждает, что были сожжены оба маяка, т.е. и Анадолуфенери. Сожженные маяки фигурируют и у В. Миньо, а также у С. Боброва. В. Катуальди называет пострадавший объект «Фанаром», что может запутать читателя, поскольку так называли селение при Румелифенери[268].
Разгромленные казаками в данный приход селения могли быть поселками при маяках и, кроме того, поселениями, прилегавшими к устью Босфора с европейской и азиатской сторон, — Акпынаром, Кюмюрчюкёем, Кысыркаей, Килиосом, Ривой и др.
257
У В.И. Ламанского «Фар».
258
В польском переводе: «Караулы были непрестанные и всюду на суше удвоенные…»
259
Там же: «наполненные грузчиками и наемниками, согнанными с улиц». В.И. Ламанский перевел: «галеры были вооружены бродягами и наемниками, взятыми с улиц».
260
У B.И. Ламанского: «Поймано несколько заблудившихся этих разбойников…» И.В. Цинкайзен полагает, что эти «мародеры» «осмелились зайти слишком далеко на берег».
261
В польском переводе: «господ поляков».
262
В переводе А.В. Висковатова: «в устье реки к Черному морю».
263
В том же переводе: «все, кто там были».
264
В сборнике «Османская империя в первой четверти XVII века»: «продать».
265
У С. Боброва почему-то 150 казачьих судов выступают «обыкновенным путем устьем Дуная».
266
В.И. Ламанский переводит это место известий так: «а в тылу за со бою ведя подкрепления».
267
По А. де Ламартину, казаки «сожгли маяк пролива, в который вошли их предки семь веков назад, сея ужас среди греков», но, согласно автору, сожжение произошло при отходе из первого набега, что не соответствует сообщениям источников.
268
Известен Фанар, ныне Фенер, — квартал на собственно стамбульском (у Ю.А. Петросяна — «европейском») берегу Золотого Рога, в его центре, населенный греками-фанариотами, находившимися на государственной службе, преимущественно в должностях драгоманов (переводчиков); там разместили свою резиденцию константинопольские (вселенские) патриархи православной церкви. Румелифенери, как указывалось, называли и Фаналом, и Фанараки.