— Ну, давайте знакомиться. Рассказывайте все о себе. Не тяните, но и не комкайте. Я хочу знать, из какой среды вы вышли.
Я рассказал все честно и прямо о своем предполагаемом незаконном происхождении от графа Алексея Толстого, о злоключениях в эмиграции. Горб нахмурился и окончательно помрачнел. Артузов расхохотался при рассказе о комичных эпизодах из жизни деда со стороны матери — казака, а насчет отца [я] уточнил, что я его не знаю, сам ему не писал, от него писем не получал, но воспитывался на его деньги, передаваемые тетей, Варварой Николаевной Какориной.
Выслушав мой рассказ, Артузов обратился к Горбу:
— Ладно, ладно, Миша, все проверим, все в наших руках. Но товарища мы к делу пристроим. Испытаем в работе, а там будет видно.
Горб молчал.
— Пустим его, Миша, по верхам. Ты понял меня? По верхам. — Артузов поднял руку к потолку и, все еще лежа на диване, пошевелил в воздухе пальцами. — Посмотрим, чего он стоит. — И, обращаясь уже ко мне, спросил: — Где вы хотели бы у нас работать?
— Я не знаю… — начал я, но, поняв, что робость не произведет хорошего впечатления, добавил, выпятив грудь: — Там, где опаснее!
Артузов улыбнулся, Миша отвернулся.
— Опаснее всего вербовать друга в стане врагов! — сказал Артузов. — Работа вербовщика считается у нас наиболее опасной.
Я не имел никакого представления об этой работе, но храбро сказал:
— Ну, что ж, я хотел бы быть вербовщиком.
— Ладно. Ладно, идите. Посмотрим, — закончил разговор Артузов. — Желаю успеха.
Так я вернулся в Прагу сотрудником Иностранного отдела, и с этого времени в графе «стаж работы» всегда проставлял в анкете именно эту дату».
Интересными представляются мотивы прихода Быстролетова в советскую разведку. Соображения идеологического характера если и присутствовали, то они носили сугубо умозрительный, неосознанный характер, возможно, на уровне интуиции, во всяком случае на первом этапе.
Скорее их следует искать в психологии молодого Быстролетова. Отсутствие отца невольно побуждало его к поиску и обретению старшего наставника и надежной опоры. Таким наставником мог стать и его первый контакт в Праге — Днепров, и даже Артузов, который, судя по описанной Быстролетовым беседе с ним, произвел на молодого человека неизгладимое впечатление. Такой обобщенной личностью «отца» могла для него стать и вся разведывательная организация, дававшая ему, возможно, ощущение и надежности (опоры), и причастности к большому, серьезному делу. На фоне преследований и отвержения его белоэмигрантской средой это чувство могло только усилиться и стать преобладающим в психологической характеристике Быстролетова. Необходимо также учитывать природную склонность Дмитрия к авантюризму, подпитываемому романтизмом и жаждой приключений.
По возвращении в Прагу Быстролетов вновь связался с резидентом Днепровым, который свел его с двумя другими сотрудниками резидентуры — Вильнером и Горским. Первые задания Быстролетова были по линии экономической разведки. Он осуществил несколько вербовок в деловых кругах и на заводе «Шкода».
Чтобы иметь больше времени для работы в разведке, он перешел с медицинского факультета на юридический и в 1928 году защитил диссертацию на тему «Зарождение и становление права в свете учения Маркса, Энгельса и Ленина», получив диплом доктора права. Вскоре он был назначен на должность руководителя информационного отдела советского Торгпредства.
Первый контакт Быстролетова с англичанами произошел при довольно забавных обстоятельствах. Один из его контактов, которого Дмитрий Александрович упоминает только как «сына тайного советника МИД», сообщил ему, что в Праге имеется центр по обучению русскому языку и «советским манерам» для иностранных офицеров, готовящихся для шпионажа в СССР. В этой своего рода разведывательной школе преподавал бывший царский генерал Иностранцев, на квартире которого и проходили занятия. Быстролетов и один из его товарищей установили наблюдение за квартирой и ее посетителями, выяснили их адреса, всех сфотографировали и даже раздобыли их отпечатки пальцев. «Особенно мне запомнился один ученик, — пишет Быстролетов в своих мемуарах, — надменный старший лейтенант флота Его британского Величества Янг. Он решил отправиться в СССР, взяв в качестве связистки жену… Иностранцев сразу перекрестил их в Эдгара Реджинальдовича и Джеральдину Фоминичну и обучал их выражениям типа: «дай пять!», «гони барахло!», отборному мату, а также хулиганским манерам, которые, по мнению старого генерала, совершенно необходимы для жизни в СССР». По словам знакомого Быстролетова, который под благовидным предлогом познакомился с вышеупомянутой английской четой, те для полной адаптации к российскому быту приобретали у белогвардейца, служившего буфетчиком в Торгпредстве, дешевенькое советское барахло, которое тот в свою очередь скупал у приезжавших из СССР студентов.
В 1929 году Быстролетова постигли три удара, которые, как он совершенно справедливо считал, сделали его дальнейшее пребывание и разведывательную работу в Праге опасной, а потому и невозможной. К этому времени он занимался уже политической разведкой, и резидент СЕМЕН (Гольст) поставил перед ним задачу заполучить шифры и коды одной крупной западноевропейской страны. Предполагалось сделать это через сотрудницу соответствующего посольства «Лярош» — хорошенькую молодую и незамужнюю женщину из состоятельной семьи. «За нее взялся сначала сам СЕМЕН, — пишет Быстролетов, — но у него ничего не получилось. Затем на ней сломал зубы его помощник Горский, щеголеватый молодой человек. Я должен был быть третьим, и мне дается предписание — не спешить, завоевать ее сердце, сделать предложение и накануне женитьбы и отъезда в СССР попросить какой-нибудь документик для проверки преданности ее новой родине».
Разработка «Лярош» была чревата для Быстролетова нравственным конфликтом, который он, однако, разрешил для себя раз и навсегда, руководствуясь, как он считал, высшими интересами — интересами дела, и ставя на первое место близость идей, а не близость тел. «За год до этого я женился на красивой девушке, которую искренне любил, но задание счел боевым приказом и начал приводить его в исполнение», — пишет он в своих неопубликованных мемуарах. Вместе с тем Быстролетов не считал возможным тихо, по обывательски трусовато, обманывать свою жену — красавицу чешку Марию. Позднее, когда обстоятельства жизни разведчика-нелегала и длительные разлуки сделали супружескую неверность неизбежной, между ними состоялся прямой и честный разговор на эту тему, в результате которого, пишет Дмигрий Александрович, «мы дали друг другу слово, что, как бы мы оба ни грешили физически, — духовно останемся друг для друга самыми близкими людьми». «И в то же время мы щадили собственное самолюбие: выезжая к жене, я по дороге многократно ее извещал: «Я на границе», «Я в Цюрихе», «Я уже на вокзале в Давосе», — для того чтобы при появлении у нее в спальне не заметить каких-либо следов ее прегрешений. Конечно, случались и недосмотры», — ставит точку в этом вопросе Быстролетов.
Там, где споткнулись Гольст и Горский, неотразимый для женского сердца Быстролетов достиг полного успеха. «Лярош» была настолько располагающим человеком, что выполнять первую часть задания было очень приятно, — признается он в своих мемуарах, — но теперь предстояло приступить к главному: к ломке ее сопротивления и выжиманию документов». Быстролетову претил цинизм ситуации, и в его душе возник новый конфликт, но «кляня себя, я выполнил все, как то было расписано». Преодолевая отвращение к совершаемому ею «предательству родины», «Лярош» приносила Быстролетову все новые и новые документы посольства. Когда встал вопрос о передаче шифров и кодов, «были слезы и мольбы», но «наконец я сломил ее, и она принесла требуемое». Москва, однако, отреагировала на успех Быстролетова неожиданным ударом: линию «Лярош» законсервировать.
Словно пораженный громом, Быстролетов и резидент Гольст терялись в догадках относительно такого неожиданного решения Центра. Гольст полагал, что, скорее всего, «наверху» сидит предатель, который испугался возможного разоблачения и «закрыл» «Лярош». «Я ничего не понял, потому что тогда был идеалистом-дурачком, — признается Быстролетов. — Положение создалось отвратительное, но делать оставалось нечего». Дмитрий Александрович пришел к влюбленной в него женщине и сказал, что его отзывают из Праги и их счастью не суждено состояться. Вот как он описывает последовавшую затем сцену: «Напрасно она обнимала мои колени и, рыдая, спрашивала, зачем же этого не сказали нам раньше, до того, как испоганили ее совесть, сделав изменницей. Я стоял молча, потом оторвал ее руки от моих ног и вышел, оставив ее лежащей на полу».