Бетани Гриффин
Маска красной смерти
Бетани Гриффин «Маска красной смерти», 2012
Оригинальноеназвание: "Masque of the Red Death «Masque of the Red Death #1» 2012
Перевод:Инна Тихонцева, Юлия Волощук
Редактирование: Дарья Шевчук
Оформление: Анна Янишевская
Аннотация
Все рушится.
Опустошительная чума уничтожила население, и оставшиеся в живых боятся заразиться ей в разрушающемся вокруг них городе.
И что делать Аравии Уорт, чтобы выжить?
Ночи в клубе «Распущенность», красивые платья, сияющий макияж... и мучительные способы забыть все это.
Но в глубинах клуба — в глубинах ее собственного отчаяния — Аравия найдет больше, чем забвение. Она найдет Уилла, ужасно красивого владельца клуба, и Эллиота, злобного умного аристократа. Ни один не является тем, кем он кажется. У обоих есть тайны. У каждого.
И Аравия может найти не только то, ради чего сможет жить, но и то, за что бороться — неважно, что ей придется заплатить за это.
Глава 1
Угольно-черное небо выплевывает холодные дождевые капли. Через некоторое время мы останавливаемся на перекрестке. Черная тележка перекрывает дорогу, и, сидя в бронированном экипаже, все понимают, что проехать никак нельзя.
Рослый мужчина трясет повозку, неся в перерывах какой-то бред. Другой человек спотыкается, и его тело начинает жутко покачиваться.
Моя подруга Эйприл прячет лицо за маской.
— Как плохо, что твой отец не сконструировал эти штуки так, чтобы они отсекали неприятные запахи так же хорошо, как и неприятные болезни.
Интересно, насколько холодно будет в домах у людей, которые сегодня остались там. Хотя, они могут завернуть свои мертвые тела в покрывала. Все-таки им лучше знать, что делать.
Собиратели трупов носят тканевые маски, тонкие и непригодные для остановки инфекции. Они катят свою тележку вперед на скудные сто ярдов и останавливаются снова, безразличные к тому, что блокируют движение на дороге. Их не волнует, что мы собираемся веселиться и пьянствовать в районе Разврата.
Район Разврата. Само название заставляет меня дрожать.
Когда я поворачиваюсь к Эйприл, готовая извиниться за опоздание, девушка проталкивается сквозь двери на улицу.
Она что-то к себе прижимает, и ее одновременное появление с собирателем трупов, осуществляющим свой ежедневный обход, не кажется мне случайностью. Другие люди выходят из дверей, возможно, жители дома, и я боюсь за них, потому что все они без защитных масок.
Собиратель трупов приближается к девушке. Сначала я хочу, чтобы он поторопился, но теперь каждый тяжелый шаг наполняет меня ужасом.
Девушка худая, и ее старое платье сшито так, что видны руки и ноги, но сквозь дождь, да еще при плохом освещении, совершенно невозможно понять заражена она или чиста. Люди в доме хотят, чтобы она отдала мужчине сверток, но незнакомка отворачивается. Не нужно много воображения, чтобы понять, что она прижимает к себе ребенка.
Наконец девушка поднимает лицо к дождю.
Не могу объяснить, откуда, но я точно уверена, где капли конденсата, а где бегущие по ее щекам слезы.
Внезапно глаза девушки перехватывают мой взгляд.
И я что-то чувствую. Первая эмоция за весь день, не считая неясного предвкушения ночи. Но совсем не та, которую я рада ощущать. Это нечто грызущее и болезненное, оно поднимается из моего желудка.
Девушка прекращает зрительный контакт, когда из здания выходит молодой человек. Крыша сильно шумит, вероятно, через бунт, а структура покрыта холстом. Он захватывает плечи девочки и насильно поворачивает ее. Интересно, он ее отец? Задаюсь вопросом, заботится ли он о ребенке в связке, или просто хочет заразиться болезнью. Но все же он не может препятствовать формированию сыпи, которая струится, погружаясь через его кожу. От этой инфекции оправиться невозможно. Она уничтожает человека, и затем ты умираешь. Быстро, если повезет.
Я пытаюсь предположить возраст матери. Судя по осанке, она еще девочка.
Может быть, я чувствую нашу связь, потому что мы ровесницы.
Может, она вызвана зрительным контактом. Обычно они не смотрят на нас.
Горе девочки — бессмысленная, сокрушительная вещь, и, так или иначе, я чувствую его, даже при том, что я, как предполагается, оцепенелая. Поскольку мужчины забрали ребенка, я чувствую большую потерю. Я хочу протянуть свои собственные руки, причитать, но, если я сделаю это, они будут смеяться.
Мои колени начинают дрожать. Что со мной не так? Скоро я начну плакать. По крайней мере, ни один из них не стоит достаточно близко, чтобы различить, — где мои слезы, а где дождь.
Люди бросают крошечное тело в тележку.
Я вздрагиваю, сообразив, что это создает шум, хотя всё, что я могу слышать — это грохот вагона и раздраженный вздох Эйприл.
— Можно подумать, они были счастливы, — говорит она, — мой дядя платит огромные деньги, чтобы избавиться от тел. В противном случае нижний город будет не пригоден для жизни.
Если я вытолкну Эйприл с ее сверкающими серебристыми веками из открытой кареты, толпа, заполонившая эту улицу, может убить ее. Если я сорву с ее лица маску, она, вероятнее всего, будет мертва уже через пару недель.
Она не понимает. Она выросла в Аккадиан Тауэрс и никогда не была на улицах. Ни эту, ни ту половину квартала к западу, где я однажды жила в полной темноте. Она не знает, и никогда не узнает.
Но я не могу злиться на Эйприл. Я живу для нее, для тех часов, в которых она заставляет меня забывать обо всем, для мест, в которые она меня водит. Возможно, она права, и эти люди должны быть благодарны за то, что есть человек, вырывающий трупы у них из рук.
Уголком глаза я замечаю темные тени, ползущие между двумя зданиями. Я стараюсь их рассмотреть, но они не покидают мрака. Внезапно это меня пугает. В этой области может находиться что-то жестокое и быстрое. Собиратель трупов движется к другой двери, отмеченной нарисованной красной косой, проходя через участки тьмы к свету. Их пренебрежение подчеркивает осторожность фигур, цепляющихся за тени.
Эйприл этого не замечает.
Все что угодно может спрятаться под темным покровом. Наши водители ругаются, потом резко сворачивают, и нам, наконец, удается объехать труповозку. Когда я смотрю через плечо, оказывается, что прячущиеся люди уже растаяли обратно в тени.
Наконец-то мы можем продолжить нашу ночь.
Мы заворачиваем за угол, и наше место назначения становится просматриваемым. Появляется легкая депрессия от осознания, что все здания квартала ушли под землю на несколько футов с того момента, как были построены. Воздушный шар привязан к верхушке самого высокого здания. Надпись вы не рассмотрите, но не сложно догадаться, что это метка, обозначающая район.
Это плавающее напоминание. Мы не привыкли изобретать вещи и путешествовать, но если вы можете добраться до места, где привязан шар, и имеете достаточно денег, то можете забыть о смерти и болезни на несколько часов.
— Ты сейчас за миллионы миль отсюда, — говорит Эйприл слабым голосом. Она привыкла, что, когда мы приезжаем раньше, чем было оговорено, я всматриваюсь в стену из дождя.
Я не знаю, почему она ищет моего общества. Она забавная. А я — едва живая. Глядя в пустоту, хнычу во сне. Когда я просыпаюсь, обдумывая смерть, чаще пытаюсь читать, но никогда не заканчиваю начатых книг. У меня внимания хватает только на стихи, а Эйприл ненавидит поэзию.
Что мы с ней разделяем, так это ритуал подготовки, часы нанесения косметики, блеска, приклеивания накладных ресниц. Наши губы накрашены до последнего миллиметра. Глубинное воззрение в зеркало не сильно отличается от изучения токсичной грязи, если разобраться. Она могла бы приобщить к этому кого угодно.
Нет никаких причин, что это должна быть я.
— Этот вечер будет безумным, — говорит Эйприл счастливо. — Вот увидишь.