Что там говорила Желанная о красоте мужчин? Она поднялась со стула и вытащила журнал, открыв его на столь заинтересовавшей ее записи: «Сильные линии их шей, мощных или стройных: утонченность выбритых щек, красивая, чувственная линия между ухом и ключицей…»
Ей пришла в голову мысль, что эти слова Желанной вполне подходили для описания Теодора.
Семью этажами выше Ли Пронски вышла из ванной, чувствуя себя злой и раздраженной. Под черным кимоно на ней было надето свежее белье; три громоздкие прокладки своими липкими крылышками терли нежную кожу ее бедер. Весь день Ли испытывала странное предчувствие, подобно беспомощному морскому созданию, которое бьет о берег прилив первобытного океана. Сегодня она впервые подумала, что путешествие с Люси было ошибкой. Ли уже знала это мрачное настроение – обычно меланхолия предшествовала наступлению месячных. Женщину раздражало, что ей уже столько лет, а ее до сих пор могут одурачить какие-то непокорные гормоны. А какое унижение ей пришлось пережить сегодня утром, это в ее-то возрасте, набивая в туалете трусы туалетной бумагой, больше похожей на кору. Боже мой, как это было невыносимо – постоянно проверять брюки, когда никто не смотрит. Предклимактерический период, предвестник «перемен». Она не была готова – с последних, ужасных месячных пропало только десять дней.
Ли утомило объяснять сегодня свои верования этим двум молодым людям, хотя голос Теодора звучал понимающе. Забавно, как он смотрел на них, считая, что его подымут на смех за любовь к поэзии. Его цитирование Кавафи было своего родя сигналом. Она даже удивилась, что кто-то его возраста еще цитирует этого умершего поэта. Он был любимцем ее поколения, и Ли знала, что термином «последователь Кавафи» греки постарше обозначали гомосексуалистов. Интересно, а Люси вообще поняла, что Теодор – гей? Похоже, девушка этого не заметила, так как при взгляде на него глаза у нее делались большие, просто коровьи.
Люси держалась откровенно враждебно. Китти была бы потрясена, увидев, как дочь смеется над ее взглядами.
Возможно, Ли просто не знала, как обращаться с новым поколением. Если бы Китти пришла в эту таверну с Теодором и Люси, уж она бы нашла, о чем с ними говорить. «О, дорогая моя, – подумала она, – пожалуйста, помоги мне. Я тону».
Отвернувшись от окна, Ли открыла свою сумочку и вынула письмо от Китти, написанное в тот год, когда они только полюбили друг друга. Она часто перечитывала его, когда падала духом, потому что это письмо вызывало в воображении фестиваль Ракии на Крите и их совместное посещение завода минеральной воды в Заросе. Они сидели тогда вместе с мужчинами на деревянных стульях со спинками из древесины рафии, ели печеную картошку и пили ракию. Когда один из них предложил Китти гранат та положила свою ногу на полное колено Ли и прошептала: «Сейчас нет пути назад». Ли знала, что Китти имеет в виду миф о Персефоне, которая была вынуждена провести полгода под землей с Аидом, съев зернышки граната. После того как они пожелали друг другу спокойной ночи, Ли отвела Китти в лес, к ручью, полному форели, и сказала ей, что любит ее.
Теперь она благоговейно развернула конверт.
Моя милая Ли!
Как мне тебя отблагодарить за те чудесные дни на Крите? Мой напор на этих женщин, приехавших с Кристин, чуть не изменил их жизни. Полностью. Но потом они снова вернулись к своей обычной жизни. Однако я не намерена сдаваться. Вчера я заявила декану, что хочу уйти, так как мне нужно больше свободного времени для размышлений. И чуть не добавила: «С Ли». Я ничего не сказала ему о своих планах встретиться с тобой на Крите. Сначала я поговорю об этом с Люси. Надеюсь, она воспримет новости хорошо и будет счастлива, потому что я счастлива. Она всегда была очень понимающим ребенком. С другой стороны, дочка была со мной всю свою жизнь, и это станет для нее огромной переменой.
Я рассказала своим друзьям о тебе, не вдаваясь в подробности о происшествии в пещере Скотеино. Чтобы понять это, нужно там быть, как мне кажется. И как я могу осуждать чувства, которые сама испытывала, когда женщины выкрикивали имена своих предков по женской линии? Правда, которую общество скрывает от нас, заключается в том, что женское тело – это основа, на которой зиждется вся человеческая культура. Все эти наши прапрапраматери, жившие так давно, что нам никогда не найти следы их присутствия на Земле, взращивали искру жизни.
Благодарю тебя, милая моя, за то, что не стала высмеивать меня, когда я доверилась слабому голосу, прошептавшему в пещере, что я должна быть ближе к земле. Я знала, что он говорит мне, как следует провести остаток отведенных мне лет. На меня нашло великое молчание. Что есть обещание вечности по сравнению с даром физического существования?
Милая, даю тебе слово: впредь я буду менее буйной. Будет легко притормозить в твоей компании, потому что ты, подобно критянам, видишь радость в повседневной жизни. Ты помнишь тех крестьянок, которых мы повстречали на пути к старой турецкой бане на той Богом забытой горной дороге? Сначала они походили на уродливых пингвинов, мокнущих в обжигающей воде; грубая краснота кожи их лиц и рук сталкивалась с молочной белизной их обвисших грудей и животов. Но потом, когда я взглянула на них снова, то увидела их тела такими, какими они являются на самом деле – не безупречными или, наоборот, деформированными, а живыми и человеческими. Я хочу, чтобы это видение осталост со мной.
Люблю тебя,
P. S. Я только что отыскала поэтессу, которая мне понравилась, Эрин Муре. Когда мне начнут предъявлять претензии касательно моих взглядов, я просто процитирую ее строки: «Если вы будете обвинять меня в мистицизме, все в порядке. Я виновна. Я – мистик. Теперь вам лучше? Но это всего лишь акт тела. Моя душа проста и никогда не думает».
Рука Ли все еще держала письмо, когда она рухнула на кровать и растянулась на неудобном матрасе. Она хотела быть доброй с Люси и извиниться за те проблемы, которые причинила ей в последние месяцы их совместной с Китти жизни. Бог свидетель, Ли хотела как лучше, но девушка отказалась ее слушать.
Этой ночью Люси снилась ее мать. Она стояла с развевающимися светлыми волосами на вершине холма, воздев серебристые руки вверх, благословляя своих многочисленных последовательниц, идущих по озаренному лунным светом склону Акрополя. Затем Китти взлетела и поплыла по направлению к горизонту, сверкая редкими отблесками холодного света. Люси проснулась и почувствовала, как что-то давит ей на грудь, как будто ее сердце превратилось в камень.
Потом груз сдвинулся в сторону и начал испускать тонкие, пронзительные, скулящие звуки. Люси медленно открыла глаза. На ней сидел кот и настороженно смотрел на хозяйку. Он даже поднял одну лапу, готовясь ударить Люси, чтобы привести ее в чувство. В лунном свете он выглядел по-другому: шерсть переливалась, да к тому же антибиотики сделали свое дело, вылечив левый глаз, и теперь кот действительно напоминал сиамского. Не до конца проснувшись, Люси высыпала ему остатки тунца. Животное заглатывало еду огромными кусками, чуть ли не давясь. Насытившись, довольный кот залез на кровать и уставился на хозяйку, которая включила свой ноутбук и просматривала сохраненные письма, ища сообщение, которое мама когда-то послала ей с Крита.
Оказалось, что письмо было написано в более примирительном тоне, чем она помнила.
Дорогая Люси, помнится когда ты была маленькой, то наказывала всех своих обидчиков, уходя от них, и на этот раз ты тоже самое проделываешь со мной. Но я не хочу разрыва, и думаю, что ты этого тоже не хочешь. У нас слишком много общего. Люси, пожалуйста, выслушай меня.
Минойцы знали нечто такое, что мы впоследствии утратили, и я хочу поделиться с тобой этим знанием. Ты приедешь ко мне, когда мы в следующий раз отправимся на Крит?