День независимости пришел и ушел, а я даже не заметила. До того жарко, что далее думать ни о чем не хочется. День ото дня жара все усиливается, и сегодня мы сидим в своих комнатах. Даже Джакомо, который любит солнце, страдает от него. К вечеру стало прохладнее, и мы смогли поужинать кальмаром, приготовленным в собственном соку, и салатом из помидоров и лука, слегка сбрызнутых оливковым маслом. Когда я пришла в свою комнату, то нашла там приколотую к подушке записку: «Дорогой мой Желанный Философ, прочитай эту маленькую книжку, если хочешь завершить свое образование. Джакомо».
Книга называлась «Тереза – философ». Это был французский антидерковный памфлет, сочиненный до революции. Я заметила его еще на книжной полке в доме Бенджамина Франклина в Пасси и даже успела тогда прочитать несколько страниц, но потом отец застал меня за этим занятием. Он спрятал роман, с улыбкой сказав, что мне надо подождать и сперва научиться любви со своим мужем.
Роман повествует об аббате, наставляющем юную девушку, Терезу, в искусстве взаимного наслаждения. Аббат этот считает, что удовольствие полезно для обоих полов, если только не идет в ущерб общественному порядку. Также в книге утверждается, что, поскольку тело женщины – это уменьшенная версия тела мужчины, оно тоже может наслаждаться искусством любви. Это та самая философия, которую Джакомо Казанова превозносил в Пирее. Я размышляла над этой книгой а затем отправилась в постель проверить кое-что на себе. Я последовательно нажимала на пульсирующую область моего женского существа и скоро погрузилась в сон в счастливом изнеможении».
Наверху у себя в номере Ли отставила в сторону бокал вина. Ей надо было собраться и закончить приготовления к своей лекции в Британском консульстве. В конце концов» именно гонорар за это мероприятие позволил доктору Пронски оплатить путевые расходы.
Но, боже мой, какой же долгой и утомительной была эта поездка из Патраса. Они с Китти всегда хотели отправиться в Грецию, и в путеводителе было сказано, что это очень легкое необременительное путешествие, приятно завершающееся автобусной экскурсией в конце дня. Однако, похоже, Люси записала продолжительный переезд на пароме в и без того внушительный список своих обид. И отель – тоже. А как Люси заявила, что ей не нравится Греция! Кто бы мог ожидать от подобной тихони такого гнева! Как будто частица Китти вдруг сверкнула в этой девушке.
Ли надеялась, что Люси досталась хорошая комната. Ей следовало объяснить, что они с Китти всегда останавливались в «Афине», так как любили это обаяние увядания. Слишком многие новые афинские отели были всего лишь уродливыми копиями американских комплексов. Но сейчас Ли слишком устала, чтобы спускаться вниз и проверять, как там устроилась ее спутница. В конце концов, комнаты здесь мало чем отличались друг от друга. По-гречески гостиница называлась «xerwthonio», то есть место собрания чужаков, – и это было подходящим описанием для «Афины».
Завтра они завтракают с ее подругой, гидом Кристин Хармон, которая организовала церемонию в честь памяти Китти. Природное очарование этой женщины, может быть, успокоит Люси. Эх, если бы любимая Ли была с ней сейчас, то она точно заставила бы ее работать над своим выступлением.
«Я никогда не буду такой же красноречивой, как Китти, – подумала Ли с печалью. – Или такой же хорошей». Своей ревностью она нередко расстраивала мать Люси, но та никогда не переставала верить в нее. А теперь слишком поздно для сожалений. Ли стояла у окна, глядя на Акрополь. Ну что ж, она сама не пыталась изменить традиционных представлений археологов. Ее аудитория, состоящая из английских эмигрантов, будет более отходчивой и жадной до новостей от англоговорящего лектора. Но все равно, даже они попросят Ли прямо ответить на вопрос: были на минойском Крите кровавые жертвоприношения или нет? Именно это они захотят знать. Этот постоянный нездоровый интерес к насилию, до чего же он ей надоел.
На следующее утро Люси проснулась рано. Она накормила кота консервированным тунцом и закапала ему в глаза капли. Антибиотик, казалось, действовал на кота как снотворное, и скоро он заснул на подушке. Девушка специально оставила окно открытым и вышла исследовать Плаку. Покинув отель, Люси принялась составлять список того, что ей не понравилось в этом городе. Во-первых, умывальня в отеле, она же душевая кабина, где на стене был приклеен знак с английской надписью, призывающей бросать использованную туалетную бумагу в корзину. Похоже, с водопроводом тут такие же проблемы, как и во времена Желанной Адамс. Затем мутный желтый свет от смога – загрязнение атмосферы в Афинах было намного сильнее, чем в городах США и Канады; лохматый мужчина, зазывающий ее поесть в ближайшую таверну; переполненная туристами площадь, забитая магазинами, смотрящими на посетителей своими стеклянными глазами, чтобы отпугнуть злых духов; многочисленные стойки, заполоненные открытками, среди которых можно было найти изображение злобных кентавров, радостно держащихся за свои огромные тюльпанообразные пенисы.
Идя по широкой шумной дороге к Акрополю, Люси поняла, что не там свернула. Она заблудилась в узких улочках Плаки. Удивленная, девушка остановилась около кофейни, чтобы сориентироваться, и полезла в рюкзак за картой Афин, по ошибке вытащив арабский манускрипт в непромокаемом футляре. Этим утром она положила его к себе в сумку, намереваясь изучить рукопись в тихой, спокойной обстановке. Скоро дневник Желанной Адамс подойдет к концу, и Люси было интересно, обнаружится ли там какая-то связь с этим таинственным документом. Девушка присела за столик и вытащила карту. Определив наконец, где же она находится, Люси снова решила заняться дневником.
За столиками мужчины и женщины читали газеты и болтали друг с другом по-гречески. Рядом с ней сидела в одиночестве пожилая женщина в обтягивающем джерси, держа на коленях путеводитель и оглядывая помещение, как будто кого-то ожидая. Незнакомка повернулась, чтобы посмотреть на греческого парня в голубой рубашке, промелькнувшего мимо кафе на мотоцикле. Люси следила за взглядом женщины до тех пор, пока гул двигателя не превратился в отдаленный комариный писк.
О чем, интересно, вспоминают женщины в этом возрасте: о мужьях, ушедших от них или уже умерших? О покинувших их любовниках? О нереализованных возможностях? Возмущаются ли они, видя, как взгляды мужчин равнодушно скользят по ним, останавливаясь на молоденьких девушках, тогда как сердца этих женщин жаждут любви юношей, проносящихся мимо по афинским улочкам, подобно ярким бабочкам? А рукава их рубашек развеваются на ветру, и за мотоциклами тянется дымный след. Неужели это их молодые души скучают по всему этому?
Люси обратилась к следующей записи Желанной Адамс.
Я сегодня совершила греческий обряд с хлебом, чтобы найти мужа.
Чтобы развлечься, я вчера пошла со Ставрулой в святилище Афродиты на Акрополе. Она мне говорила, что афинские девушки оставляют там приношения, когда рождается новая луна, надеясь, что богиня ниспошлет им «красивого, молодого мужа». Было не так жарко, и я решила пройтись со своей учительницей по руинам древней греческой агоры. Мы остановились у храма Тесея, оригинального строения посреди пшеничного поля, и стояли там до тех пор, пока у моей спутниць1 не иссякло терпение и она не убежала, присоединившись к группе девчушек, направляющихся к Акрополю. Я осталась, проникнутая благоговением, думая о древних, ходивших тут задолго до того, как первый потомок Адама слупил на землю Нового Света.
А потом подошла Ставрула и прошептала мне, что это девушки из богатых семей и что для них довольно необычно показываться на людях без компаньонок. Было видно, как им приятно оказаться без сопровождающих. Их голоса звучали громко и самоуверенно и, подобно венецианским «макаронникам», при ходьбе они издавали мягкие, звенящие звуки, так как их шеи и запястья были покрыты полосами золотых колец.
Девушки удивленно воззрились на мое выходное парижское платье, перепоясанное на греческий манер. Две вышитые полосы ткани, на бедрах и под грудью, создавали впечатление двойной талии. Однако и они меня тоже удивили. Странно смотреть на модно одетых девушек посреди открытого поля.
Все вместе мы пошли по дорожке, вьющейся над побеленными афинскими хижинами. Оттуда виднелись дворики обветшалых жилищ, стены которых были сделаны из земли и кусков мрамора, найденного на руинах.
Наверху было прохладнее. Акрополь опоясывало кольцо кустов, и в этом переплетении зелени туда-сюда сновали голуби. С другой стороны дороги мимоза и маки кивали нам головами среди бледной травы.
Наконец на самом верху северо-западной стороны каменистого холма мы пришли к маленькому святилищу, высеченному в скале. Соблюдая почтительное расстояние, Ставрула и я смотрели, как девушки ставят тарелки на выступ грота. Некоторые из них еще добавили соли и меда к своим хлебным приношениям. Когда они ушли, мы сами приблизились к святилищу. Ставрула одарила меня заговорщицкой улыбкой, после чего взяла одну тарелку и выбросила на землю ее содержимое. Затем она совершила свой собственный ритуал, используя хлеб, испеченный ее матерью. Я проделала то же самое, чувствуя жар и неуверенность.
Ветер утих, и тяжелый душный воздух обрушился на нас. Я с тоской посмотрела на Эгейское море, блистающее в дали темно-синей бирюзой. Положение солнца подсказало мне, что настал мифический час этой земли, когда перед закатом все вокруг сияет золотом в бледном свете. Я услышала неожиданный треск, и стая ворон взлетела над нашими головами, оглушительно каркая. Изумленная, я завертелась на месте и увидела мерцающий в туманном воздухе торс мужской фигуры, искрящийся, подобно растению в капельках росы. Призрак был обнажен, и его мужской инструмент мощно и внушительно выдавался вперед.
Я подумала о том, что Джакомо говорил о красоте наших физических сущностей. Пока я смотрела, свирепый горячий ветер задул по склону Акрополя, захлопав рукавами моего платья, и мои волосы заструились. Дикий порыв наполнил меня восторгом, но в следующий момент ветер утих, и опять воцарилось такое же спокойствие и духота, как и раньше. Отцовская раздражительность снова заговорила во мне, и я отвернулась, говоря себе, что это жар вызвал у меня галлюцинацию. Я не сказала ни слова Ставруле и заторопилась вниз, по склону. Она окликнула меня, но я не могла ждать. На этой стороне холма дорога была шире. Рядом со мной раздались голоса, и я увидела белую лошадь, привязашгую к фиговому дереву. А на траве рядом с ней кто-то оставил одну туфлю с высоким каблуком. Я сошла с дороги и, отодвинув ветки, оказалась в маленькой рощице. За большим светлым камнем лежал Джакомо, как будто мертвый. На одну ужасающую секунду ко мне пришло воспоминание об отце, о его бездыханном теле на кровати в Венеции. Я побежала к своему другу, дрожа от страха.
– Проснись! Пожалуйста! Ты спишь?
Сонный, он открыл глаза и, увидев меня, улыбнулся довольной улыбкой.
– Девочка моя! Что-то не так?
Я не смогла сдержаться: в возбуждении принялась описывать видение, а он вдумчиво слушал. Пока мы беседовали, синьор Дженнаро вышел из кустов, неся на плече телескоп. За ним следовал синьор Папаутсис, держа зонт над головой художника.
– Доменико! Иди сюда! – Джакомо позвал его, хотя мне этого и не хотелось. – Желанная видела Аполлона Бельведерского!
Я знала, что видела вовсе не Аполлона Бельведерского, так как любовалась вместе с отцом копией этой статуи в музее Ватикана. Там Аполлон прикрылся фиговым листком с изрезанными краями, напоминающим кленовые листья в моем родном Квинси. И если не принимать во внимание застывшие волны мрамора на его голове, у ватиканской статуи отсутствовали волосы. Я видела сейчас что-то другое, и моя фантазия не понравилась синьору Дженнаро.
– Ее видению не хватает спокойного величия древних, – сказал он. – Это грубая языческая вещь.
– Ах, но Желанной открыта красота мира, Доменико, – сказал Джакомо. – Ведь правда же, совершенно не важно, что этот призрак был языческим?
Наш художник оставался угрюмым и не сводил с меня глаз, пока мы шли домой, что я нашла унизительным.
Главный Вопрос Дня: В чем заключается смысл видения?
Выученный Урок: Есть ли хоть какая-то мораль в моем видении, я не знаю, как не знает этого и синьор Дженнаро. Но мне не дает покоя мысль, что если бы этот языческий бог повернулся ко мне спиной, то его ягодицы были бы точно такими же, как и у Джакомо Казановы».