— Наденька, — начал я и тут же поправился: — Надежда Мироновна...
— Ты намерен пустить меня в квартиру, или мы будем разговаривать через порог? — перебила Наденька, и я поспешно посторонился, делая широкий (наверное, слишком широкий) приглашающий жест.
Она премило фыркнула, впорхнула мимо меня в квартиру, захлопнув на ходу дверь, и сейчас же направилась в спальню, а я поспешил следом.
В спальне она прежде всего велела мажордому распахнуть окно, а потом подошла к кровати и швырнула подушку на пол. Уборщик боком-боком выбрался из приоткрытой ниши, ухватил подушку и, довольно урча, поволок её к утилизатору. И если на пути туда он ещё предпочел наиболее безопасную траекторию — так, чтобы между ним и мной оказалась Наденька, — то обратно продефилировал уже напрямик, наглея на глазах, и даже осмелился остановиться возле моих темно-серых в коричневую полоску ботинок, чтобы слизнуть какую-то невидимую пылинку...
Словом, вся моя воспитательная работа летела в тартарары! А я помалкивал да поеживался от чересчур бодрящего сквознячка, да удивлялся, как это Наденьке не холодно в её тонкой, почти прозрачной хламиде, и не то завидовал её тридцати годам, не то сожалел, что никак не могу поверить в свои тридцать два плюс или минус полгода. Увы, не могу...
— Как не стыдно! — говорила между тем Наденька, бегло ревизуя прихожую, кухню и кабинет, везде распахивая окна и выпуская на волю уборщиков, а я тащился следом, помалкивая и поеживаясь. — Здоровый мужик, а валяется до полудня на кровати! Ты можешь мне объяснить, зачем ты вырядился в эту... Я даже не знаю, как это назвать! В каком каталоге ты её откопал? Председатель бюро, да и только... А-а, ну конечно, как я сразу не подумала! Но, милый мой, прежде чем стать посмешищем, нужно заслужить это. Тут краткого курса мало, тут надо всю жизнь посвятить истории Власти, заработать не менее чем семизначный код, а то и восьмизначный, как у Геноссе Аппаратовича, надо вжиться в обычаи и нравы эпохи абсолютизма, а не просто копировать внешние признаки! И вот только тогда, да и то лишь годам к пятидесяти, ты можешь стать одним из Функционеров городского бюро. Твое стремление, конечно, похвально, если это действительно твое стремление... Тоже увлекся? Ну-ну.. — (Это она обнаружила на подоконнике одиннадцать баночек мандаринового мусса, но, слава богам, не стала науськивать на них и без того зарвавшихся уборщиков, а только велела им стереть пыль с крышек). — А я сомневаюсь, что у тебя действительно есть такое стремление, — продолжала она. — Я закажу обед на двоих, ладно? Тебе стандартный? Ну, и мне тоже... Да, мы никогда не должны забывать о разлагающем влиянии Власти на общество, о пагубности для общества самой идеи Власти. Быть свободными — значит быть неподВластными, а чтобы быть неподВластными, надо знать, что такое Власть. Поэтому всегда нужны и всегда будут люди, с радостью посвятившие себя такому напоминанию. Но ведь эти люди — тоже специалисты! И очень высокого класса...
— «Геноссе Аппаратович — настоящий герой труда», — это я осмелился наконец вставить свою реплику в монолог Наденьки.
— Именно! — обрадовано воскликнула она, невольно скопировав председателя горбюро. — Чтобы стать и оставаться специалистом такого класса, как Геноссе Аппаратович, надо много и долго работать, — Наденька опять оглядела меня с головы до ног и сморщилась, будто вот-вот чихнет, — а не валяться в этом... — она не выдержала и фыркнула. — Слушай, Дима, я не могу говорить с тобой серьезно. Тебе же всё-таки тридцать два года, а не двенадцать! Может быть, ты всё-таки переоденешься?
— Нет, — твердо сказал я. — Мне в этом теплее.
— Ну и ладно, — вздохнула она, усаживая меня за стационарный терминал в кабинете и сама усаживаясь сбоку. — Ну и Власть с тобой, золотая рыбка. Можешь потеть, если тебе так нравится. — Она подперла подбородок ладошкой, локотком включив терминал, и стала смотреть на меня в упор с насмешливой жалостью, а я сидел, положив руки на колени и изо всех сил выпрямившись. Двоечник перед учительницей. Только учительница в два раза младше своего лоботряса. — Так чем же ты всё-таки занимался? — спросила она.
— Беседовал с Информаторием, — покорно ответил я.
— О че-ом? — протянула Наденька, полуприкрыв ладошкой губы. — С твоими-то двумя знаками?
— Видишь ли... — промямлил я. — Он зачем-то открыл мне десятизначный код... То есть, беседовал-то я без всякого кода, а потом...
— Не понимаю я тебя, Дима, — вздохнула Наденька. — Ну, провалялся, ну, пробездельничал. Бывает. Даже со мной иногда бывает... Да-да, я, если хочешь знать, иногда бываю страшной лентяйкой! Но врать-то зачем?
— Я не вру. Я действительно беседовал с Информаторием.
— По десятизначному коду?
— И по нему тоже.
— А вот я сейчас проверю, и тебе будет стыдно. Проверить?
— Проверь, — согласился я.
— Ну, хорошо. Тащи сюда карманный терминал.
— Зачем? — удивился я. — А этот?
— Тогда отойди и отвернись!
Я пожал плечами и подчинился.
— И нечего обижаться, — говорила за моей спиной Наденька. — Всё-таки у меня пятизначный код, и не могу же я... Ой.
— Что там такое? — спросил я, не решаясь обернуться.
— Сейчас. Извините... Дмитрий Алексеевич, ознакомьтесь, пожалуйста...
Я подошел и ознакомился. Четыре строки на экране:
«Значность кода жильца этой квартиры?
Десять. Видит ли жилец нашу беседу?
Нет.
Ознакомьте и отвернитесь.»
Я посмотрел на Наденьку, ожидая, что она объяснит или рассмеется, или... ну, не знаю что, а она поняла мой взгляд по-своему, вспыхнула и поспешно отошла в угол. На экране между тем появилась новая строчка:
«Подтвердите, пожалуйста, ознакомление слепым набором своего спецкода».
Я подтвердил, и экран тут же погас.
— Всё, Дмитрий Алексеевич? — спросила из угла Наденька.
— Тайны Мадридского двора... — проворчал я, стараясь убедить себя, что озадачен. (Я не был озадачен. Мне было противно. И немного жутко.) — Всё, конечно. Только почему это вдруг на «вы»? Или мне уже не тридцать два, а наконец-то шестьдесят?
— Почему бы и нет, Дмитрий Алексеевич? Если вам это зачем-то нужно... — неуверенно сказала Наденька, неуверенно подходя ко мне и неуверенно глядя на меня, как... Как та, другая Наденька из другого мира смотрела иногда на Командора. Снизу вверх.
— Вольно, юнга! — вырвалось у меня. Наденька широко, шире окон, распахнула глаза (для ядения ими начальства) и вытянулась в насмешливом подчинении — там, на палубе шлюпа, чуть севернее мыса Итапетра, и волны Ионического моря бросили отсветы древнего южного солнца на лицо юнги... Но это было там. А здесь — судорога почтительности, отнюдь не насмешливой, пробежала по её лицу и стерла воспоминание. Которого не было. Не могло быть.