С начала войны императрица активно занимается делами Российского Красного Креста. На Дальний Восток были отправлены 143 учреждения РОКК, около шести миллионов человек получили помощь, около 87 тысяч раненых и больных были перевезены двадцатью двумя санитарными поездами.
В период войны впервые в истории были созданы бактериологические и специализированные дезинфекционные лечебные учреждения, а также учреждения, оказывающие больным психологическую помощь.
В результате сотрудничества с Японским Красным Крестом было открыто Центральное справочное бюро по вопросу военнопленных. Оно снабжало информацией родственников попавших в плен.
Благодаря авторитету Марии Федоровны Красный Крест постоянно получал поддержку благотворителей и филантропов. Так, граф А. В. Орлов-Давыдов передал императрице 100 тысяч рублей. На проценты с этих денег позже выплачивались пособия «на воспитание сирот павших на войне воинов».
Первый год войны закончился неудачно: падение Порт-Артура, поражение на полях Маньчжурии.
К лету 1905 года ситуация начала меняться. Армия на театре военных действий насчитывала уже около трехсот тысяч человек.
Урожай 1904 года был обильным, продолжался рост промышленного производства, золотой запас Госбанка увеличился за год на 150 миллионов рублей.
Однако русские либералы рассматривали данную ситуацию с другой, «своей» стороны. Журнал «Освобождение», выходивший нелегально за границей под редакцией Петра Струве, писал: «Если русские войска одержат победу над японцами, что в конце концов совсем уж не так невозможно, как кажется на первый взгляд, то свобода будет преспокойно задушена под крики „ура“ и колокольный звон торжествующей империи».
Революционные партии, поддержанные левой интеллигенцией, проводили усиленную агитацию в армии и по всей стране. «Всякая ваша победа грозит России бедствием укрепления порядка, всякое поражение приближает час избавления», — говорилось в воззвании партии эсеров (социал-революционеров).
Социальные противоречия в стране нарастали. Требования политических перемен и реформирования системы звучали со страниц газет, трибун и на манифестациях. Традиционные монархисты вели жесткую дискуссию с представителями консервативных и либеральных партий. Как заявлял позже в эмиграции В. А. Маклаков, «со стороны либерализма соглашение в Париже (на состоявшемся в 1904 году съезде оппозиционных партий) было союзом с грозящей ему самому революцией. Спасти Россию от революции могло только примирение исторической власти с либерализмом, то есть искреннее превращение самодержавия в конституционную монархию».
Как соединить представительство и самодержавие? Этот вопрос задавала себе и вдовствующая императрица. «Мария Федоровна, — писала Е. А. Святополк-Мирская, — час беседовала с П. (П. Святополк-Мирский. — Ю. К.), очень встревожена указом, т. е. пунктом о выборных, все остальное ей нравится. П. говорит, что она не особенно понимает, в чем дело, видит, что плохо, и боится новшеств, говорит, что нужно заставить молчать ces messieur (этих господ)».
7–9 ноября 1904 года в Петербурге прошел съезд земских деятелей, на котором обсуждались вопросы: созыв народного представительства, проведение политической амнистии, прекращение административного произвола и отмена положения об усиленной охране, гарантирование неприкосновенности личности, утверждение веротерпимости. Съезд был проведен в качестве частного совещания, так как добиться у Николая II легализации съезда Мирскому не удалось, и требования к царю носили довольно резкий характер. Мария Федоровна, которая поддерживала Мирского, заявляла ему в дни работы съезда: «Это ужасно, они дают советы, когда никто их об этом не просит».
В 1904 году в Царском Селе были проведены совещания высших должностных лиц империи. В указе Сенату, опубликованном после совещания, говорилось о расширении местного самоуправления, о необходимости установления веротерпимости, о пересмотре положений о печати. Отсутствовал пункт о выборных представителях. «Не для меня, конечно, не для меня — для России, — сказал Николай II в эти дни князю П. Н. Трубецкому — московскому предводителю дворянства, — я признал, что конституция привела бы сейчас страну в такое положение, как Австрию. При малой культурности народа, при наших окраинах, еврейском вопросе и т. д. одно самодержавие может спасти Россию. Причем мужик конституцию не поймет, а поймет только одно, что царю связали руки, тогда — я вас поздравляю, господа!»
Январь 1905 года был трудным и неспокойным. По Петербургу ползли слухи о готовящихся покушениях на царя, царицу-мать и царицу. В беседе с Е. А. Святополк-Мирской Мария Федоровна жаловалась, «что ее не пускают в Петербург, потому что как будто бы ее хотят убить…». «Она сказала, — писала Святополк-Мирская, — что она вообще не боится, а что даже если бы и случилось, „maintenant je naurai même pas regrette“ (теперь я даже не пожалела бы)».
Слухами наполнялись петербургские салоны, где постоянно обсуждали положение дел в царской семье, отношения царя и матери и отношения двух цариц. Из дневника А. В. Богданович от 6 января 1905 года:
«Сегодня во втором часу был телефон от Зилотти с сенсационной новостью, что во время Иордани, в ту минуту, когда митрополит погружал крест в воду, раздался обычный пушечный салют, и оказалось, что одна из пушек, которые стреляли, была заряжена картечью. Одна пуля ранила городового, затем были разбиты два стекла в окнах Зимнего дворца. Царь в это время находился в павильоне, где совершалось богослужение, царицы сидели у окна во дворце. Царь немного растерялся, а царицы не поняли, в чем дело.
Говорят, что в эти дни в Петербурге шел слух, что 6-го будет покушение на царя, а если оно не удастся, то будет 12 января. Говорят, что из Швейцарии уехали сюда анархисты с целью убить царя. Оказывается, что выстрел был из пушки конной артиллерии…
Вчера нам говорили, что по городу идет слух, что три бомбы готовы — для царицы-матери, вел. кн. Сергея и вел. кн. Алексея. Другая версия, что царица-мать и вел. кн. Владимир против царя, хотят его устранить».
В январе 1905 года благодаря активной пропагандистской деятельности революционных партий в Петербурге началась подготовка к всеобщей забастовке. Петиция к царю наряду с экономическими требованиями содержала и политические, затрагивающие основы государственного устройства, — созыв «народного представительства», полная политическая свобода, «передача земли народу».
Когда 9 января 1905 года толпа под руководством провокатора Гапона двигалась к Зимнему дворцу, из нее стали раздаваться выстрелы по солдатам. Войска открыли ответный огонь. Царь в это время находился в Царском Селе. Погибли 96 и были ранены 334 человека.
«Бедные рабочие, которых ввели в заблуждение, тяжело пострадали, а организаторы беспорядков, как всегда, спрятались за их спины. Не верь всем тем ужасам, о которых пишут в иностранных газетах, — писала императрица Александра Федоровна сестре Виктории в январе 1905 года. — От их рассказов волосы встают дыбом, но все это бесстыдная ложь. Да, войскам, к сожалению, пришлось стрелять. Толпе неоднократно было велено разойтись и сказано, что Ники нет в столице (поскольку зимой мы живем в Царском Селе) и что войска будут вынуждены стрелять, но толпа не захотела повиноваться, и пролилась кровь. Всего было убито 92 человека, 200–300 человек ранено. Это ужасно, но иначе толпа выросла бы до гигантских размеров и погибла бы тысяча. Цифры погибших раздуваются, распространяясь по стране. В петиции содержались всего два требования самих рабочих, остальное же просто ужасно: отделение церкви от государства и т. д. и т. п. Если была бы спокойно направлена небольшая депутация, изложившая требования рабочих на улучшение их жизни, все было бы иначе. Узнав о содержании петиции, многие рабочие пришли в ужас и обратились с просьбой позволить им работать над защитой войск. Петербург — порочный город, в нем нет ничего русского. Русский народ искренне предан своему монарху, а революционеры, прикрываясь его именем, настраивают его против помещиков и т. д., не знаю, каким образом. Как бы мне хотелось быть мудрее и оказаться полезной своему супругу. Я люблю мою новую родину. Она так молода, сильна, в ней столько хорошего, только люди неуравновешенны и похожи на больших детей. Бедный Ники, как же трудно ему приходится…»