Не стоит специально задерживаться на том, верна ли такая характеристика для человека, который в дни Луцкого прорыва летом 1916-го, опасаясь приказа сверху — остановить наступление, конфиденциально запрашивал своего доброжелателя в вышестоящем штабе: «Могу ли я считать, что связь между нами порвана?»{97} — а весною 1919-го в критической обстановке использовал себя в качестве последнего резерва: «Нужно было поднять дух войск, как-никак, но длительное отступление не могло не сказаться, в этом направлении было сделано все, и сам генерал Деникин пошел в передовых цепях в атаку на [станцию] Торговую.
Офицеры просили его:
— Ваше превосходительство, уйдите. Здесь не ваше место.
Генерал остался.
А по фронту разлетелось:
— Сам генерал Деникин, как простой доброволец, идет с винтовкой в передовых цепях»{98} (а 7/20 мая 1919 года Антон Иванович участвует во взятии железнодорожного моста под станицей Великокняжеской, находясь в рядах 3-й роты Лейб-Гвардии Финляндского полка{99}). Доблестная боевая работа генерала говорит сама за себя, и нам интересен скорее источник инсинуации, поскольку Врангель, прибывший в Добровольческую Армию сравнительно поздно — 25 августа (старого стиля) 1918 года, — не был принят тяжело больным генералом Алексеевым (Верховным Руководителем Армии), 29-го уехал на фронт{100}, а 25 сентября Алексеев скончался; правдоподобным кажется предположение, что злополучную фразу Врангель мог услышать (со ссылкой на Алексеева, достоверность которой сейчас уже вряд ли возможно проверить) от генерала А. М. Драгомирова, помощника Верховного Руководителя, в недалеком будущем — Председателя Особого Совещания и… безусловного доброжелателя Врангеля, который и в Добровольческую Армию-то отправился не в последнюю очередь по рекомендации Драгомирова{101}. Если предположение верно, то это добавляет еще одну черту к облику Драгомирова, впоследствии «продвигавшего» Врангеля на пост Главнокомандующего и ставшего, пожалуй, наименее удачным примером «кадровой политики» Деникина… наряду с уже известным нам генералом Лукомским.
Правда, Лукомский, в эмиграции пользовавшийся расположением и доверием Великого Князя Николая Николаевича и бывший, следовательно, в 1920-е годы лицом довольно влиятельным (Великий Князь скончался 5 января 1929 г.), — воспринял «Очерки» намного более благожелательно, отзыв же его о заключительном томе, данный в личном письме Деникину, можно характеризовать даже как хвалебный:
«Почти не отрываясь «проглотил» пятый том Очерков Русской Смуты.
Вновь переживал все пережитое — и славное, и тяжелое.
Трудно было Вам описывать период, охваченный пятым томом, оставаясь объективным, но он вылился в труд не только исключительно интересный, но именно объективный. Это чувствуется на протяжении всей книги, создавая полное убеждение, что все Вами излагаемое и документально подтвержденное — лишено «субъективной» окраски.
«Недоговоренности» в некоторых местах являются именно следствием стремления не дать своего объяснения, которое могло бы показаться не объективным»{102}.
Из слов Лукомского можно даже сделать вывод, что «Очерки» повлияли на резкую перемену его мнения о Врангеле, хотя здесь можно и заподозрить некоторое лукавство автора письма, поскольку утверждение, будто он своевременно не был ознакомлен с вызывающим рапортом-памфлетом, направленным Врангелем Деникину и одновременно пущенным по рукам в копиях, — не выглядит правдоподобным:
«Вся работа барона Врангеля, изложенная в этой главе, мне стала известной только теперь — после прочтения ее в Вашей книге. […]
Вы были совершенно правы, когда в одном из Ваших писем на мое имя в 1921 г. (в Ниццу) Вы мне написали: «разница в наших взглядах на ген[ерала] Врангеля происходит потому, что Вы его считаете порядочным человеком, а я его таковым считать не могу».
С истинным обликом ген[ерала] Врангеля я ближе познакомился в 1922 г. (примечание Лукомского: «Как это ни странно, но только в 1922 г. я познакомился с содержанием его письма на Ваше имя, ответ на которое Вами приводится на стр[анице] 339 [пятого тома «Очерков»]». — А.К.), находясь в Сербии, и за время работы при Великом Князе Николае Николаевиче в прошлом и этом (1926. — А.К.) году… Теперь — я бы Вам не возражал»{103}.
Все это, однако, говорилось по окончании работы Деникина, когда она полностью увидела свет, да и тогда соседствовало с многочисленными и красноречивыми пассажами, имевшими целью улучшить реноме самого Лукомского и отвести деникинскую критику в его адрес; когда же книга еще не была завершена, а ее автор, быть может, и вправду, как писал Астров, нуждался в поддержке своих усилий и в независимости от прихотей книжного рынка, — мнение Лукомского выглядело гораздо более негативным, причем в вопросах, которые могли приобрести определяющее значение для отнесения Антона Ивановича к «своему» лагерю или исключения из него. В качестве примера приведем здесь несколько таких вопросов, реконструировав по переписке генералов{104} их своеобразный заочный «диалог» (помимо всего прочего, он хорошо характеризует отношение Деникина-историка к замечаниям о его работе).
Лукомский: «На стр[анице] 17 (вып[уск] I [первого тома «Очерков»]) у Вас имеется определенный намек на возможность измены Императрицы. […] Категорически утверждаю, что ген[ерал] Алексеев сказал не правду, говоря, что «при разборе бумаг Императрицы нашли и т. д.» (у Деникина рассказ Алексеева приводится так: «При разборе бумаг императрицы нашли у нее карту с подробным обозначением войск всего фронта, которая изготовлялась только в двух экземплярах— для меня и для государя. Это произвело на меня удручающее впечатление. Мало ли кто мог воспользоваться ею…»{105}. — А.К.).
Дело обстояло так:
Когда Государь был в Ставке, то карты готовились в одном экземпляре; по ним делался ежедневный утренний доклад Государю.
В тех же случаях, когда Государь уезжал из Ставки в Царское Село, еженедельно составлялся 2-й экземпляр карт с обозначением фронта и занимающих участки войск и посылался Государю, дабы он мог по ним следить, получая ежедневно подробные сводки.
После отъезда (в ночь с 27 на 28 февр[аля] 1917 г.) Государя в Царское Село нами (Алексеев был Начальником Штаба Верховного Главнокомандующего — Императора Николая II, а Лукомский — Генерал-Квартирмейстером Штаба. — А.К.) был послан 28-го февр[аля] вечером в Царское Село Государю пакет с очередными сводками и картами.
Так как Государя в Царское Село не пропустили, и он 1-го Марта отправился в Псков, то, опасаясь, чтобы этот пакет не попал туда, куда не надо, из Ставки был командирован в Ц[арское] С[ело], через Петроград, особый офицер за этим пакетом.
Пакет оказался у Императрицы и был возвращен. Но он оказался вскрытым и вновь запечатанным личными печатями Императрицы.
Алексеев по этому случаю сказал мне приблизительно следующее:
«Как неосторожна Императрица, вскрывая все пакеты, адресуемые Государю.
Я, конечно, не допускаю и мысли относительно возможности проявления с ее стороны интереса с преступными целями, но подобное любопытство только дает пищу и повод [к] недопустимым разговорам об измене»».
Деникин: «Вы говорите, что у меня «определенный намек на возможность измены императрицы». Откуда это? Что такой слух существовал, и ему верили в обществе и в армии — это всем известно. Я лично тогда тоже верил. Теперь не верю. И в своей книге называю его только «злосчастным слухом, не подтвержденным ни одним фактом и впоследствии опровергнутым» и т. д.{106} Своей фразой «мало ли кто мог воспользоваться ею» Алексеев намекал на окружение императрицы. Что касается изложения деталей, очевидно у Вас они точны. Факт вскрытия пакетов, следовательно, был. Для меня неясно одно: говорите Вы и Алексеев об одном факте или о разных. Не завалялась ли в Царском какая-нибудь карта из раньше посылавшихся. Ибо Алексеев упоминал об этом эпизоде не только весною [19]17 г. в разговоре со мной, но и в мае 1918 г. в Мечетинской».