Изменить стиль страницы

До сих пор юноша не уделял молитве слишком много внимания. Но сейчас, когда сердце его охватила тревога и обычная выдержка изменила ему, когда дело его вдруг потеряло всякий смысл и печаль объяла его жизнь, он решил обратиться к молитве. Он садился перед изваянием божества и пытался сосредоточиться, однако вызвать в себе религиозный экстаз ему не удавалось. Путем логических рассуждений он объяснял природу бога, но для того, чтобы по-настоящему понять его, требовалась какая-то риторическая фигура. Но риторическая фигура не наполняет сердца благоговением, и метафизические рассуждения не заменяют молитвы. Очень скоро Гора заметил, что настоящие благоговение и вдохновенный восторг он испытывает отнюдь не в храме, пытаясь отдаться молитве, а в пылу спора.

И все же Гора не сдавался. Он стал неукоснительно каждый день молиться и исполнять все религиозные обряды, предписывавшиеся священными законами. Он убеждал себя, что там, где недостает чувства единения со всеми, единство нужно поддерживать только с помощью обрядов и правил.

Каждый раз, когда Гора отправлялся в деревню, он заходил в храм и, сидя там, погруженный в глубокое созерцание, говорил себе: «Именно здесь мое настоящее место. С одной стороны — бог, с другой — молящиеся, а между ними — брахман, объединяющий их, подобно тому как соединяет берега реки мост».

Постепенно Гора пришел к заключению, что брахман вовсе и не должен быть набожным. Набожность — это отличительная черта простого народа, и мост, соединяющий религиозных фанатиков с предметом их поклонения, — это мост мудрости, который не только соединяет, но и устанавливает границу между ними. Если бы молящегося и его божество не разделяла бездна чистого знания, все его представления о божестве были бы извращены. Потому-то брахману и не дано впадать в религиозный экстаз. Его дело сидеть в гордом одиночестве на вершине познаний и, строго соблюдая все правила, оберегать веру во всей ее чистоте и непорочности на радость толпе. Подобно тому как брахману нет покоя в мирской жизни, ему неведома и самозабвенная радость молитвы. В этом и есть величие брахмана. В мирских делах для брахмана главное — выполнение всех правил и воздержание, в религиозных — знание.

И раз сердцу удалось на какой-то срок одержать над ним верх, Гора решил наказать его. Мятежному сердцу грозило изгнание. Но кто мог исполнить эту угрозу?

Глава семьдесят вторая

Приготовления к церемонии покаяния Горы в саду на берегу Ганги шли своим чередом. Обинашу было только досадно, что избранное для церемонии место было не в центре Калькутты и, следовательно, она не сможет привлечь столько народу, сколько ему хотелось бы. Он прекрасно понимал, что самому Горе покаяние не очень нужно, нужно оно было народу Индии, на который такое зрелище должно было морально воздействовать. И ради этого, конечно, следовало провести церемонию на глазах у толпы.

Но Гора не согласился, — он хотел, чтобы во время церемонии пылал жертвенный огонь и читались веды, что было не совсем удобно в центре людной Калькутты. Для этого более подходило уединенное место в лесу или на берегу Ганги. Там при свете священного пламени, под пение ведических гимнов Гора мог взывать к древней Индии, — той, к словам которой прислушивался весь мир, — и, очистившись от грехов и совершив омовение, принять от нее посвящение в новую жизнь. О «моральном воздействии» Гора вовсе не тревожился,

Не зная, как еще удовлетворить свою потребность в гласности, Обинаш прибегнул к помощи прессы. Ничего не сказав Горе, он во всех газетах опубликовал сообщение о предстоящем покаянии. Но и на этом он не успокоился и написал несколько длинных передовиц, в которых подчеркивал, что благородного и непорочного брахмана вроде Горы, конечно, не может коснуться никакая скверна и что он совершает покаяние за всю страну, взяв на себя грехи так низко павшей в наши дни Индии. «Подобно тому как наша погрязшая в прегрешениях страна томится в оковах иноземцев, — писал Обинаш, — Гоурмохон-бабу на себе испытал, что значит быть закованным в кандалы. Он взял на себя муки родины и вызвался искупить покаянием ее грехи. Поэтому вы, братья бенгальцы, и ты, несчастный двухсотпятидесятимиллионный народ Индии…» и так далее.

Прочитав эти словоизлияния, Гора впал в ярость. Но удержать Обинаша было невозможно. Гневные тирады Горы не производили на него никакого впечатления. Сказать правду, Обинаша они даже радовали.

— Наш наставник витает в мире высоких чувств, — говорил он, — и ничего не понимает в делах житейских. Его можно сравнить с небожителем Нарадой,[60] который своей игрой на вине покорил Вишну и заставил его сотворить священную Гангу. Но принудить ее омывать наш бренный мир и оживить прах сыновей Сагары[61] смог лишь живший на земле царь Бхагиратха, а вовсе не жители неба. Это два совершенно разных дела.

Выходки Обинаша приводили Гору в бешенство, но Обинаш лишь посмеивался про себя, и только его почтение к учителю неуклонно росло.

«Обликом наш наставник, — говорил он себе, — настоящий Шива, но душой совершенный ребенок: в мирских делах ничего не смыслит, совершенно непрактичен, моментально вспыхивает и так же быстро отходит».

Стараниями Обинаша вокруг предстоящего посвящения Горы был поднят большой шум, и число людей, которые приходили посмотреть на Гору и поговорить с ним, достигло невероятной цифры. Каждый день приносил ему столько писем, что он не успевал прочитывать их. Всеобщее обсуждение его покаяния умаляло, по мнению Горы, всю торжественность этого обряда и превращало его в заурядное публичное зрелище. Но это был порок века, бороться с которым было трудно.

Последнее время Кришнодоял даже не касался газет, но людская молва проникла и в его убежище; прихлебатели, раздуваясь от гордости, сообщили ему, что его достойный сын Гора готовится торжественно совершить покаяние, и выразили надежду, что юноша пойдет по святым стопам своего отца и со временем станет таким же великим человеком.

Трудно сказать, сколько времени прошло с тех пор, как Кришнодоял последний раз заходил в комнату Горы. Сегодня, однако, сняв свои шелковые одежды, он надел обыкновенное платье и пошел к сыну, но не застал его.

Слуга доложил Кришнодоялу, что Гора находится в комнате жреца.

— Господи боже мой! Что ему там нужно?

Узнав, что Гора молится, Кришнодоял встревожился еще больше и поспешил в молельню. Там он нашел Гору, который сидел перед алтарем, погруженный в молитву.

— Гора! — позвал Кришнодоял с порога.

Удивленный появлением отца, Гора встал. В своих покоях Кришнодоял установил изваяние собственной божественной покровительницы и молился отдельно от всех. Все семейство поклонялось богу Вишну, но сам он почитал богиню Шакти и уже давно не участвовал в семейных богослужениях.

— Пойди-ка сюда! — позвал он.

Гора вышел из молельни.

— Что все это значит? — воскликнул Кришнодоял. — Что ты там делаешь? Ведь для этого есть специальный брахман, — продолжал он, видя, что Гора молчит. — Все необходимые обряды за всех в доме он регулярно выполняет. Так тебе-то что еще нужно?

— Ничего плохого в этом нет, насколько я понимаю.

— Ничего плохого! Ты так думаешь? А не кажется ли тебе, что нечего вмешиваться не в свое дело, раз у тебя и права на это нет. Это грех! Понимаешь? И грех этот ложится не только на тебя, но и на всех в доме.

— Если говорить об искренности в вопросах веры, — возразил Гора, — то, по всей вероятности, очень немногие имеют право совершать богослужение. Но неужели ты хочешь сказать, что я не имею права делать то, что делает наш жрец Рамхори?

Кришнодоял не сразу нашелся, что ответить.

— Видишь ли, — сказал он после некоторого молчания, — ежедневные обряды и молитвы — это кастовая обязанность Рамхори. Бог снисходительно смотрит на то, что их каста приняла на себя эту обязанность. Если же мы сами за это возьмемся, то нам придется отстранить их, а что будет с общиной? У тебя нет никакой причины отстранять его, и я не вижу, зачем тебе понадобилось входить в его комнату.

вернуться

60

Нарада — один из великих мудрецов (риши). Нарада изображается старцем с лютней в руках. Предания рассказывают, что искусству пения он обучен Брахмой, творцом вселенной.

вернуться

61

В одной из древних легенд рассказывается, как царь Бхагиратха с помощью Нарады умолил Брахму (по другим источникам — Вишну) низвести Гангу, протекавшую в небесах, на землю, чтобы оживить своих предков — шестьдесят тысяч сыновей царя Сагары, сожженных мудрецом Кашслой за то, что они ложно обвинили Капилу в похищении жертвенного коня.