Страшный удар по голове перевернул его вместе с землей.
Их было трое.
Встать ему они уже не дали.
Глава двадцать третья
…Свет был таким убийственно-слепящим, что Климов, на мгновенье разлепивший веки, вновь закрыл глаза. «Светобоязнь какая-то», — сказал он сам себе, но так, как будто говорил о постороннем. Молчать, говорить, бездействовать, двигаться, думать — теперь казалось лишним и никчемным. Отвращение к той реальности, которая вторглась в его сознание и враждебно требовала усомниться в праведном устройстве мира, в непогрешимо-добром восприятии людей, подкатило под сердце такой дурнотой, что Климова стало знобить.
— Я жду, — процедил чей-то голос, и Климов краем сознания уловил, что фраза обращена к нему. Сказана она была таким тоном, что нетрудно было представить себе злой, упрямо очерченный рот палача. Палача, который глумливо- медленно освобождает шею осужденного от спутанных волос или случайно завернувшегося ворота.
Климов даже обернулся, словно ожидал увидеть того, чьи пальцы он почувствовал на своем горле, но увидел лишь угол стены, да мутное, истекающее каплями дождя оконное стекло. И Юлю. Она ворожила над стерилизатором, шприцом и ампулой с лекарством.
— Изупрел, полкубика!
Голос принадлежал «Медику». Санитару Сереже.
Юля испуганно покосилась на него и сказала, что изупрела нет.
— Тогда, кубик эфедрина.
У Климова тоскливо заныло под ложечкой, и туманный морок начал застилать его глаза. Почувствовал, что умирает.
Прерываемый оглохшим изнуренным сердцем ток недужной крови еще гнал по жилам сокровенное тепло и чудо жизни, но он уже воспринял свою смерть. Беспощадную, жестокую, цинично-подлую в своих дальнейших помыслах, но очень откровенную вот в эти считанные, как удары его сердца, краткие секунды.
— Атропин.
Кто-то умножал пятнадцать на четыре и никак не мог умножить.
Пустота под сердцем стала заполняться жаром.
Климов выплыл из небытия, открыл глаза.
Юля как раз отшибла пинцетом головку ампулы, и хрупнувший стеклянный звук придал уверенность, что все еще не так и плохо.
— Молодечек, Юля, — неосознанно пробормотал Климов и не услышал собственного голоса. Горло словно залито смолой. Да и не надо, нельзя Юлю узнавать…
— Что у него? — раздался голос «Чистого», и санитар
Сережа с подлой ласковостью произнес: — Сердечко выдохлось… зажмурило глазенки… Замерцало.
Юля сделала еще каких-то два укола, потерла Климову виски, дала понюхать нашатырь.
Глаза их встретились.
Летучая тень, скользнувшая по ее лицу, дала почувствовать, что Климова она узнала, но не может это показать, и он ее ответно не узнал. Так будет легче, или лучше, или правильней. По крайней мере, не заподозрят в сотрудничестве.
«Раскаянье не по греху», — подумал Климов и услышал голос «Чистого»:
— Очухался, паяльник.
— Оклемался.
Юля отошла, и дюжие телохранители подволокли Климова к креслу, рывком подняли с пола и усадили, сдавив плечи.
— Как огурчик.
— Вот и хорошо, — скрестил на груди руки «Медик» и стал напротив Климова. — Продолжим разговор.
«Значит, меня уже пытали, — промелькнуло в мозгу Климова. — А я совсем не помню. Дело дрянь. Надо базарить, что-то говорить, иначе замордуют».
Подумал, хотел что-нибудь произнести небрежно-легкое, веселое, нисколько не обидное для всех присутствующих в кабинете, но жалкий стыд истерзанного человека, чувство пережитой смерти и обида за свою беспомощность оглушили его немотой, сдавили горло. Климова стало тошнить. Чтобы не выполоскало на ковер, решил подняться и, судорожно- сбивчиво глотая воздух, точно астматик, еще глубже осел в кресле. Придавили шею.
Ничто сейчас не было так отвратительно, как собственная беспомощность. Тяжелое, злое, мстительное чувство, столь необходимое для дальнейших действий, еще не затянуло петлю упоительного гнева на его безмолвном горле. В ушах послышался садистский хохот «Чистого».
— Не любишь быть в замазке, мусорило.
— Не люблю, — внезапно для себя ответил Климов. — Ненавижу.
— Вот и чудненько. Заговорил. Уважил дядю.
Рука у «Чистого» была на перевязи. Одет он был во все цивильное, изъятое из гардероба местного какого-нибудь босса. А в глазах — лютая ненависть. Желанье резать по кусочкам.
Словно подтверждал ощущенье Климова, он повернулся к «Медику» и с нарочитой вежливостью попросил:
— Отдай ты его мне, возьми девчонку. Вставишь клизму.
Бивший Климова озноб уже прошел, тошнота отпустила,
но теперь в ушах стоял порочный смех озлобленного «Чистого».
— О'кей?
«Медик» подумал, посмотрел на замершую в страхе Юлю, перевел глаза на Климова, оценивающе прищурил взгляд, полез за сигаретой.
— Не спеши.
«Чистый» взревел:
— Да я его, ментяру, на куски… очко распялю!
— Не базлань, — спокойно чиркнув спичкой, сказал «Медик». — Он мне нужен.
«Чистый» врезал Климову ногой, бил по колену, стукнул больно, ухмыльнулся. Посмотрел на Юлю, плюнул Климову в лицо, захохотал:
— Ну, я сейчас жахну ей раскурочу… Дойки оборву и жрать заставлю.
Такого бешенства в глазах Климов не видел. Дернулся и схлопотал по скуле.
— Не взыщи.
Не глядя на «Медика», «Чистый» сгреб Юлю за шиворот и выпихнул из кабинета.
— Пошла, курва!
Климов прикрыл веки. «Медик» обменял его на Юлю. Почему? Что ему надо? Что задумал?
Жуткий женский крик прервал его сознанье.
Климов посмотрел на «Медика».
Тот — на него.
— Все ясно?
В голосе была расслабленность, уверенность в себе и в своих действиях. «Медик» разогнал рукой слоистый дым и сел напротив Климова. Говорил он сейчас больше для себя, чем для него.
— Теперь ты мой. Не говорю, что наш. Спешить не буду. Но своей жизнью ты обязан мне. Уже в психушке я тебя лелеял. Учил разуму. Оберегал от Шевкопляс. Иначе она, ведьма, выцедила бы всю твою кровь… по капле…
Климов понимающе кивнул.
— Редкая стерва.
— Исключительная, — согласился «Медик». — Серости нам не нужны, сам понимаешь. — Он затянулся сигаретой, помял мочку уха пальцем, выдул в сторону и вверх табачный дым. Показывал, что настроенье у него отличное. Все движется но плану, приближает к цели. — Мы с тобой одни, — сказал он дружелюбно Климову, — поэтому я откровенен.
— В чем?
Климов язвительно скривился, склонил голову.
— Во всем, — ответил «Медик». — Я тебя давно и близко знаю. Научился понимать тебя и ты мне нравишься. Как личность редкая, неординарная. Беда твоя в том, что ты умный. А умные других считают дураками. Поэтому не я в твоих руках, а ты в моих. И так будет всегда.
— Посмотрим, — сказал Климов.
— Разумеется, — не стал с ним спорить «Медик». — Поживем-увидим. По крайней мере, у своих, — он ткнул пальцем на верх, — ты числишься, как наш. Я тебя сдал. Спалил. Замазал. Называй, как хочешь. В общем, действуешь согласно нашим планам. — Он впервые улыбнулся. — Заминировал въезд в город, взорвал скалы, начисто отрезал городок от мира. В лоб теперь нас не возьмешь. Штурм не получится. Мы в кольце гор. А сбрасывать десант — пустое дело.
— Почему? — обескураженно пожал плечами Климов. — Вполне можно. Он уже злился на себя за «маленькое шоу».
— Потому, — ответил «Медик». — Думай сам. Если они, — он снова показал наверх, — пойдут на это…
— Запросто.
— …мы взорвем штольню.
— Аммонал?
— Зачем? Взрывчаткой
ты
уже распорядился. Взорвем газ.Глаза у «Медика» стали пустыми.
— Какой газ? — не понял Климов.
— Самый настоящий. Боевой. Почти такой, каким ты накачал пакет, отравил парня. — Взгляд «Медика» стал жестким, беспощадным. — Изображал из себя «Чистого», профура… Ну, да ладно: умер Максим и хрен с ним. Удушающий газ. Си-Би-Зет. Знаком с таким?
Пропустив мимо ушей «профуру» и пытаясь догадаться, каким образом в бомбоубежище или в восьмую штольню попали цистерны с мгновенно действующим смертельным газом, Климов потер ушибленное колено, тяжело вздохнул. Десантный «камуфляж» с него содрали, он сидел в своем костюме, без ботинок, босиком. Галстука не было. Брючного пояса — тоже. Нащупав в кармане платок, промокнул лицо, избавился от слюны «Чистого». Все это он проделал вяло, равнодушно, обезволенно.