Молодой человек иронически взглянул на учителя.
— Вчера я видел и слышал, как ты молишься. А ведь постоянно вещал мне о своём атеизме. Почему ты Бога называешь Небесным Капитаном?
— Я волен называть Того, чьё пришествие ожидаю, именем, достойным его благородного характера. В нашем мире добро уравновешивает зло. Для меня зло воплощено в Летучем Голландце. Вот кого я боюсь, ибо не знаю, что ожидать от Летучего Голландца. Встреча с ними неизбежна. Кто-то из них найдёт меня, вернее сказать, не меня, а мой амулет.
Серж коснулся груди. Под одеждой он носил странный амулет, временами вспыхивающий янтарным светом.
— Ты никогда не сказывал о Летучем Голландце.
— Тебе многознание ни к чему. Много будешь знать — скоро состаришься. Куда важнее понимание мира, который тебя окружает, — Серж тронул Чарльза за локоток и сказал: — Идём-ка домой!.. А что до учёбы в монастыре, неужто ты думаешь, что монахи дадут тебе больше знаний и понимания, чем я? Если пожелаешь, возьму тебя с собой в новый мир. Думаю, Небесный Капитан даст добро…
Снег повалил густыми хлопьями. Притаившийся за углом, будь то запорошенный снегом местный пьяница, успевший по пути к пивной поваляться в сугробах, или белый ангел, слетевший на бренную землю и застывший, то ли от мороза, то ли от удивления, — да какая разница, кто там мёрз! — в любом случае, тот подглядывающий посторонний дождался финала сценки и увидел, что фигуры уходящих скрылись за снежной завесой.
В РЕВЕЛЕ
A REVEL
![Приключения в Ирии и на Земле i_006.jpg](https://litlife.club/books/183814/read/images/i_006.jpg)
На свадьбе Хука, городского советника Ревеля, Петру Алексеевичу стало плохо. Ему вдруг опротивели запахи от богато сервированного и уставленного яствами стола, от Екатерины, сидевшей обочь него и вспотевшей в натопленном доме, от услужливого Зотова, коменданта города, стремглав подбежавшего по мановению царского перста и обдавшего государя водочным духом.
«Зачем-от звал его», — не этот вопрос сдавил его мозг, а горечь от понимания истины: — «Помираю!»
Мокрота заполнила грудь — и, пытаясь откашляться, Пётр ощущал трудность в дыхании; весь организм, казалось ему, затрясся, будто вновь вернулись болезни, от которых настрадался в молодые годы; но нет — дрожь в телесах оказалась мимолетной: лихорадка всего лишь напомнила о себе; иное мучило его: ныне он более всего страдал от ужасных болей в голове.
Мучительные головные боли, порождавшие ломоту в членах и слабость в груди, не отпускали его на протяжении всего пребывания в Ревеле, начиная с момента торжественной встречи, устроенной местными баронами и купцами, а точнее говоря, с того мгновения, когда он со своей благоверной и в сопровождении свиты въехал на Вышгород. Его глазам стало нетерпимо больно от белизны снега, и его уже не радовала ёлочная иллюминация у триумфальных ворот и фейерверк, затеянный горожанами.
Пытаясь заглушить боли, он выпивал за своё здравье больше обыкновенного. Пил не только в доме Шлиппенбаха, любезно предоставленным сим генералом для царской четы, но и во время обеда с баронами, потомками немецких рыцарей. Вечером он пил в городской ратуше с ратманами. Всю ночь безуспешно пытался заснуть…
Утром выпил с настырным английским купцом, неким Чарльзом Куутом, эрлом Белламонтским. Было за что: англичанин-судовладелец возымел желание служить России, воевать шведов на Балтике в качестве капера, и от услуг его фрегата с экипажем бравых сынов Шотландии отказаться было невозможно. На борту — в компании с Чарльзом и капитаном фрегата, там же произведённым в капитана второго ранга, — царь осушил объёмистый бочонок вина после торжественного поднятия флага с синим Андреевским крестом. Полюбовавшись флагом, сшитым корабельным мастером по приказу судовладельца, Пётр припомнил несколько фраз на англицком языке, выученных им некогда в Лондоне, и, высказав слова благодарности, нацарапал подпись под указом о даровании в пользу эрла трёх деревень окрест Новгорода с тамошними работными людьми как надобными для строительства гошпиталя и домов призрения увечных и раненых воинов в новоприобретённом поместье эрла под Ревелем. Угодливый толстячок из свиты продиктовал царскому писарю названия деревень, а Чарльз подсказал писарю писать его «англицкое» имя русскими буквицами: «Моё имя по-русски Карл. Так и пиши». Царь тут же наказал именовать Карла графом Колыванским и повелел писарю написать ещё одну бумагу о возведении англичанина в достоинство российского графа. Петру как русскому государю ведомо было об истории Колывани, об унижении и гибели русских в ревельской Колывани во времена Ивана Грозного. Припомнив сей факт, он одобрительно посмотрел на залётного английского эрла, проявившего интерес к истории русских и назвавшего собственное имение к востоку от Ревеля Колыванью. Англичанин не преминул воспользоваться благодушным настроением царя, попросив об изволении из сибирского плена барона Эверта Филиппа фон Крузенштьерн, бывшего подполковника шведской армии, пленённого под Нарвой ещё в тысяча семьсот четвёртом году. Царь, считая себя прозорливым, моментально решил: «Освободи одного — будут за других просить. Пресечь надобно жалобы и вой!» И в резкой форме отказал просителю: «Тебе-то что?! Пусть сидит! Ты никак с баронами сдружился?» Капитан фрегата, исполнявший обязанность толмача, перевел царю с немецкого на русский ответ судовладельца, хотя и не совсем точно: «Никак нет, Ваше Величество! Эрл токмо с баронессой фон Крузенштьерн сдружился». — «Вот и хорошо, — развеселившись, сказал Пётр. — Заменишь ей барона, пока тот в Сибири». — «Капитан неверно понял меня. Баронессу видел лишь однажды, да и старовата она для меня». Пётр хохотнул и, хлопнув по плечу англичанина, завершил сей разговор поощрительным словом: «Твоим амурным делам, граф Колыванский, мешать не буду».
Царские указы и заблаговременно подготовленное свидетельство о каперской службе в двух копиях, также подписанное Петром, закрепили дегустацией отборнейшего виски. В свидетельстве Пётр собственноручно написал: «Дозволяю каперить св?їскїе карабли и по взятїи т?хЪ караблей в?сти ихже сЪ пушками в СанктЪпетербургЪ». Написал коротко, ясно и по-русски, ибо читая бумагу, морщился от множества ошибок, что корабельный писарь умудрился наделать в каждом слове.
— Чарльз, ты свою фамилию не вписал в документы, — шепотком заметил Александр фон Карлов, отныне капитан второго ранга, после беглого просмотра бумаг.
— Oh, shit! — грубо ругнулся Чарльз и, подумав, добавил, уже по-немецки: — Не беда! Отныне я граф Колыванский… Уяснил ли суть, Александр? Любой захваченный приз веди в новую Колыванскую гавань. Всё барахло наше, а царю отдаём корабли шведов.
От фрегата, вмёрзшего в лед у ревельских причалов, Пётр, сопровождаемый свитой, отправился в своём возке на пьяное гуляние, по приглашению купцов Братства Черноголовых. Их скромное здание для собраний и увеселений с довольно-таки вычурной дверью с мавританской рожей, вырезанной из дерева, располагалось на зримом расстоянии от солидного дома Большой Гильдии, но истинная дистанция, разделяющая эти купеческие гильдии, большинству купцов Братства казалась огромного размера. В отличие от Большой Гильдии, объединявшей самых состоятельных купцов Ревеля, непременно женатых, причём каждый из них имел для морской торговли, по крайней мере, одно судно, Братство состояло из молодых и неженатых купцов. Царь посетил их дом, где ему по случаю торжественного принятия в Братство поднесли кубок вина. Спьяну Петр решил поучаствовать в Несении Древа, развесёлом местном празднестве: подставив плечо под комель большой ели, он помог братьям донести древо до Ратуши. Перед её фасадом на Большом рынке местная чудь живо поставила и закрепила ёлку в вертикальном положении, а местные бабёнки украсили рождественскую ель цветами из бумаги и тряпиц. Молодые, неженатые купчики не преминули похвастать традицией: они де ёлку ставят, начиная аж с тыща четыреста сорок первого года. Усмехнулся Пётр и даже пожалел себя: ему бы такие заботы — и голова не будет болеть!..