— Ну что, ты как? — из-под черных усов на сером грязном лице белели влажные зубы.
— Как видишь.
Он кивнул: вижу, мол.
— Прорываться нужно.
— Теперь патроны есть — прорвемся.
Сильно потрепанная рота теперь и в самом деле смогла бы прорваться. Боеприпасов подбросили, Володька привел группу таких же отчаянных чертей, как и сам. А кроме того, он знал последнюю информацию, где находятся наши, как обстановка складывается вокруг. Это очень плохо — во время боя не знать обстановки в целом. А по рации много ли узнаешь, да еще в таком бедламе?
…Короче говоря, мы прорвались. Уж о потерях умолчу. Но прорвались. И первым делом бросились к воде…
Потом я, размазав грязь по лицу, предстал пред ясны очи капитана Вологодского.
— Пошли, — кивнул он мне на штабную палатку. — Доложишь все подробно.
Мы, наверное, странно смотрелись рядом: он весь подтянутый, чистенький, сияющий белизной аккуратно подшитого подворотничка — и я, прокопченный, уставший, в пыли и в грязи, с пятнами засохшей крови на обмундировании, к счастью, чужой… Впрочем, почему к счастью — к счастью было бы вообще без крови.
— Пошли, — процедил я ему. — Но прежде чем мы туда пойдем, я тебе скажу, сволочь: когда вся эта бойня закончится, я подам официальный рапорт, что я тебя лично до боя предупреждал, чем все это закончится.
Вологодский такого не ожидал.
— Какой рапорт? — опешил он.
— Обыкновенный, на бумаге, — зло разъяснил я. — В трех экземплярах. По команде, в особый отдел и в прокуратуру. Понял?
Растерявшись, он попытался оправдаться:
— Так ведь, Костя…
Однако я не дал развить ему мысль. Резко оборвал:
— Я тебе больше не Костя!
На какие-то мгновения между нами зависла напряженная пауза.
— Ну хорошо, — наконец он оправился от растерянности, и теперь глядел на меня зло, с прищуром. — Но только учти два обстоятельства: план был утвержден свыше. И второе: ты не отказался его выполнять.
— Да, ты прав, я не отказался его выполнять, — я сплюнул на жесткую землю коричневую слюну — после таких приключений пыль долго еще сидит во рту и в носу. — А потому я согласен сидеть рядом с тобой на скамье подсудимых.
Он больше не тянул меня в палатку. Постоял немного, размышляя об услышанном.
— Ладно, степень вины каждого потом будем определять, — мне показалось, что он это сказал примирительно. — Ты еще не все знаешь.
Эти слова заставили меня насторожиться.
— Что еще стряслось?
Он ответил не сразу. Тогда я думал, что он не решается мне сказать что-то очень важное для меня. Только потом понял, что он в этот момент лихорадочно соображал, как бы обезопасить себя от моей угрозы.
Наконец он поднял на меня глаза.
— Любаша тяжело ранена.
— Что???
— Любаша тяжело ранена, — как автомат повторил Владислав.
Только не это!
— Как? Где?..
Он торопливо проговорил:
— Она за ранеными приезжала, а по «таблетке» снаряд попал…
Я стоял ошеломленный. Люба… Любаша… Ранена.
Владислав между тем торопливо договаривал:
— Она очень тяжелая. В памяти, сознания не теряет, мучается страшно… Тебя все время зовет. Ее вот-вот в Союз должны отправить… Только вряд ли довезут, Анатолий так говорит…
Увозят… Вряд ли довезут… Прапорщик Анатолий Дьячук, наш фельдшер, человек опытный, если уж он так говорит…
— Что же делать?..
Он словно ждал этих слов.
— Вон бери мой «бэтр» — и мчись к ней. Прямо по руслу… Возьми с собой кого-нибудь для охраны.
Какая тут охрана, если Любаша… Ребята только что из самого пекла! Словно и не было усталости после восьмичасового боя. Я с разбега вскочил на пыльную броню и рявкнул в распахнутый жаркий люк:
— Вперед, в полк!
Водитель выглянул, удивленно уставился на меня.
— Товарищ старший лейтенант…
— Я сказал: вперед!
Солдат есть солдат: если на него орет офицер — значит надо подчиниться. Это только штабные писаря, да разжиревшие на складах хлеборезы да еще каптенармусы могут возразить — боевой солдат верит своему командиру.
Лучше бы он мне не поверил, тот парнишка, имени которого я так и не узнал.
Взревели двигатели. В их шум вплелся еще какой-то звук. Я оглянулся. Рядом держался за ручку Сашка Шустиков, рядовой солдат моей роты.
— Товарищ старший лейтенант, вы куда?
— В полк.
Он глядел изумленно:
— А как же мы?
В самом деле, подразделение без командира оставлять нельзя ни при каких обстоятельствах.
— Передай заместителю: он за меня! Я туда и сразу обратно. До того почистить оружие, привести себя в порядок, дополучить боеприпасы… В общем, все по полному профилю. Приеду — проверю, а потом, скорее всего, опять в бой.
— Есть!
Шустиков спрыгнул на землю. БТР сорвался с места.
Взвившаяся из-под колес пыль мгновенно скрыла оставшихся сзади солдат.
…Любаша ранена. Чудесная девушка. Санитарка из госпиталя.
Непонятно, чего это ее вдруг в район боевых отправили? Обычно этим занимаются мужчины. Тем более, она санитарка в кардиологическом отделении… Наверное, рук не хватает, вон сколько раненых.
Там, в Афгане у многих офицеров были временные жены. Случалось, ради них разводились с теми, кто их ждал (а нередко и не слишком-то ждал) в Союзе… Ну да это неважно, это личное дело каждого.
Большинство женщин туда приезжало в стремлении устроить личную жизнь в условиях, где острая нехватка женского контингента могла компенсировать их личную неустроенность. Ну а если не удавалось устроить личную жизнь, что удавалось далеко не каждой из приехавших, то уж хоть там пожить в свое удовольствие. Я лично знал несколько женщин, которые всеми правдами и неправдами оставались в Афгане по два, а то и три срока.
Но были и другие — как та же Любаша, например. Она даже здесь, в условиях, когда вокруг каждой юбки роем мотыльков вились холостяки, псевдохолостяки, а также опытные ловеласы-сердцееды, даже тут она умудрялась сохранять чистоту. Нет, она не была мымрой и синим чулком. Просто она умудрилась сохранить светлый и немного наивный взгляд на положение вещей. К ней просто не прилипало ничего плохого. В ее присутствии приумолкали сальности и непристойности, старались не рассказывать анекдоты с «картинками».
Остальные женщины ее ненавидели. Хотя бы уже потому, что к ней относились как к Женщине, а к ним в лучшем случае как просто к женщине.
Любаша к большинству мужчин относилась ровно, спокойно и благожелательно. Выделяла всего двоих: меня и — Влада Вологодского. Меня, как я понимаю, потому что чувствовала, что я в нее по-настоящему влюблен, не стремлюсь поскорее уложить ее в постель, потому что относился к ней с восторженным юношеским преклонением, хотя и миновал уже возраст, когда юноши считают, что каждая женщина рождается едва ли из морской пены — а кому из женского пола такое отношение не понравится? Ну а Владислав… Ладно, это ее дело: просто выделяла его и все. Так, к слову, ради реплики: он был холост, что было доподлинно известно, у него была квартира в большом городе и в Афганистан он приехал с целью заработать себе боевой орден и отметку в личном деле, считая и уверяя всех, что потом его карьера будет обеспечена. Очень не хотелось мне верить, что Любаша в своих симпатиях делает поправку на все эти факторы, да только, увы, уже тогда мне в голову приходило понимание, что любая женщина не лишена меркантилизма.
Тогда, в молодости, я осуждал это качество. Теперь отношусь к нему более спокойно. В конце концов, живем мы один только раз, и потому каждому хочется прожить и дожить в достатке.
…Обо всем этом я думал, когда мой БТР мчался по пойме реки Герируд. Где-то там, много ниже по течению, она вырвется из горных теснин, распадется, переименовавшись в Теджен, на множество рукавов и постепенно завершит свое существование в пустыне Кара-кум. А здесь бег ее стремителен, множество переплетающихся русел стиснуты густыми зарослями. Позади остались разрушенные арки старого моста, а впереди через реку перекинулся новый мост. Домчаться до него, выбраться на трассу, обсаженную рядами пышных деревьев, оставить справа черный клык одинокой скалы, впившейся в небо — ну а там уже будет совсем рукой подать до полка. Может быть, еще застану Любашу на месте…