— Да, в моей лавочке. Я тут до четырех.
— Хорошо. Я загляну во второй половине дня. К полудню вернулся Микки Линехан.
— Первый облом, — отрапортовал он, — которого Дик видел с девицей, — это Бенджамен Уил. «Бьюик» принадлежит ему. Живет в «Марсе», номер 410. Коммивояжер, но чем торгует — непонятно. Второй тип — его приятель, приехал к нему на пару дней. О нем ничего не знаю, он не зарегистрировался. Две девицы из «Фьютурити» — просто пара шлюшек. Живут в 303-й квартире. Та, что покрупнее, называет себя миссис Эффи Роберте. Маленькая блондиночка — Вайолет Эвартс.
— Подожди-ка, — сказал я Микки и вернулся в картотечную, к ящикам с именными карточками.
Я пробежался по букве «У» — «Уил, Бенджамен, кличка "Чахоточный Бен", 36312У».
Содержимое папочки 36312У сообщало, что Чахоточный Бен Уил был арестован в округе Амадор в 1916 году по обвинению в бандитизме и три года оттрубил в тюрьме Сан-Квентин. В 1922-м его арестовали еще раз, в Лос-Анджелесе, обвинив в попытке шантажировать киноактрису, но дело лопнуло. Описание его соответствовало тому типу, которого Дик видел в «бьюике». На его фотографии — копия снимка, сделанного лос-анджелесскими полицейскими в 1922-м, — красовался остролицый молодой человек с подбородком, смахивавшим на колун.
Я отнес фотографию в свой кабинет и показал Микки.
— Это Уил пять лет назад. Последи-ка за ним немного. Когда оперативник ушел, я позвонил в следственный отдел
полиции. Ни Хэкена, ни Бегга на месте не оказалось. Я отыскал Льюиса из отдела идентификации.
— Как выглядит Шустрик Даль? — спросил я его.
— Подожди секундочку, — ответил Льюис. — Так: 32, 67 1/2, 174[18] , среднее, темно-русые, карие, лицо широкое, плоское, скулы выступающие, золотой мост на нижней челюсти слева, коричневая родинка под правым ухом, изуродован мизинец на правой ноге.
— Лишняя фотография найдется?
— Конечно.
— Спасибо. Я пришлю за ней посыльного.
Я отправил Томми Хауда за фотографией, а сам пошел перекусить. Пообедав, я отправился в лавку Ганджена на Пост-стрит. Маленький торговец выглядел сегодня еще более щегольски, чем в прошлый раз. Плечи его пиджака вздымались еще выше, а талия была еще уже, чем у давешнего смокинга; кроме того, на нем были серые брюки в полоску, склонный к лиловости жилет и пышный атласный галстук с восхитительной золотой вышивкой.
Мы прошли через лавку и по узкой лесенке поднялись в крохотный кабинет в мезонине.
— Итак, вы мне имеете что-то сказать? — спросил он, когда мы сели, заперев дверь.
— Скорее спросить. Во-первых, что за девица с широким носом, толстой нижней губой и мешками под глазами проживает у вас в доме?
— Это некая Роз Рабери. — Раскрашенное личико сморщилось в удовлетворенной улыбке. — Горничная моей дорогой женушки.
— Она раскатывает по городу с бывшим уголовником.
— Вот как? — Глубоко удовлетворенный Ганджен погладил розовой ладошкой крашеную эспаньолку. — Ну, она горничная моей жены, вот она кто.
— Мэйн приехал из Лос-Анжелеса не с другом, как заявил жене. Он сел на поезд в субботу вечером — так что в городе он был за двенадцать часов до того момента, как явился домой.
Бруно Ганджен хихикнул, склонив голову к плечу и скорчив довольную рожицу.
— Ах! — прощебетал он. — Мы продвигаемся! Мы продвигаемся! Не так ли?
— Может быть. Вы не припомните, была ли Роз Рабери дома в воскресенье вечером — скажем, с одиннадцати до двенадцати?
— Помню несомненно. Была. Я это с определенностью могу сказать, потому что моей дражайшей тем вечером нездоровилось. Она ушла из дома ранним воскресным утром, сказала, что намеревается выехать на природу с друзьями — что за друзья, не знаю. А домой вернулась она в восемь часов вечера, жалуясь на сильную головную боль. Я был весьма испуган ее видом, а потому часто ходил ее проведывать, так что знаю, что горничная ее была дома весь вечер, до часу ночи самое меньшее.
— Полиция показывала вам платок, найденный вместе с бумажником Мэйна?
— Да. — Он заерзал на краешке стула, лицо у него было как у ребенка перед рождественской елкой.
— Вы уверены, что он принадлежит вашей жене?
Он так расхихикался, что даже не смог сказать «да», и выразил согласие энергичным киванием, так что эспаньолка казалась щеточкой, обмахивающей галстук.
— Она могла оставить его у Мэйнов как-нибудь, навещая миссис Мэйн, — предположил я.
— Это невозможно, — охотно поправил он. — Моя жена незнакома с миссис Мэйн.
— Ас самим Мэйном ваша жена была знакома? Он хихикнул и снова обмахнул галстук бородкой.
— И насколько близко?
Он пожал накладными плечами — до самых ушей.
— Я не знаю, — весело сказал он. — Я нанимаю детектива.
— Да? — скривился я. — Этого вот детектива вы наняли, чтобы выяснить, кто убил и ограбил Мэйна — и ничего более. Если вы думаете, что наняли его копаться в ваших семейных тайнах, то вы не правы, как «сухой» закон.
— Но почему? Но почему? — засуетился он. — Разве я не имею права знать? Никаких неприятностей не будет с этим, никаких скандалов, никаких бракоразводных процессов, уверяю вас. Джеффри мертв, так что все это можно назвать древней историей. Пока он был жив, я ничего не знал, был слеп. Когда он умер, я кое-что заметил. Для собственного моего удовольствия — и ничего более, прошу вас поверить — я хотел бы знать определенно.
— На меня не рассчитывайте, — прямо сказал я. — Я не знаю об этом ничего, кроме того, что мне сказали вы, и вы не сможете нанять меня, чтобы я раскопал это дело глубже. Кроме того, если вы не собираетесь ничего предпринимать, почему бы не оставить все как есть — что было, то прошло?
— Нет, нет, друг мой. — К нему вернулась ясноглазая жизнерадостность. — Я еще не старик, но мне пятьдесят два. Моей милой женушке восемнадцать, и она воистину прелестна. — Он хихикнул. — Это случилось. Не случится ли еще раз? И не было ли бы со стороны мужа разумно держать ее — как это называется? — на коротком поводке? На веревочке? Под контролем? И даже если это не повторится, не станет ли дорогая супруга более покорной в результате тех сведений, которыми располагает ее муж?
— Это ваша проблема. — Я встал. — А я в этом деле не участвую.
— Ах, не будем ссориться! — Он вскочил и схватил меня за руку. — Ну, нет, так нет. Но ведь остается еще и криминальный аспект дела — тот, что занимал вас все это время. Вы ведь не бросите его? Вы ведь выполните свои обязательства? Определенно?
— Предположим — просто предположим, — что ваша жена приложила руку к смерти Мэйна? Что тогда?
— Тогда, — он пожал плечами и растопырил ручки, — это дело закона.
— Ладно. Я продолжу дело, если вы усвоите, что имеете право располагать только сведениями, относящимися к этому вашему «криминальному аспекту» — и никакими другими.
— Отлично! И если так случится, что вы не сможете отделить мою драгоценную от…
Я кивнул. Он снова сграбастал мою ладонь, нежно ее поглаживая. Я выдернул руку и пошел обратно в агентство.
На столе меня ждала записка с просьбой позвонить сержанту Хэкену. Просьбу я выполнил.
— Шустрик Даль не связан с делом Мэйна, — сказал мне топорообразный полицейский. — Он и его приятель Бен Уил по кличке Чахоточный в тот вечер устроили вечеринку в придорожной забегаловке близ Вальехо. Торчали там с десяти вечера и до двух ночи, когда их вышвырнули за мордобой. Комар носа не подточит. Тот парень, что мне сказал об этом, не врет — я еще у двоих перепроверил.
Поблагодарив Хэкена, я позвонил Ганджену домой, попросил миссис Ганджен и осведомился, не сможет ли она принять меня, если я сейчас приду.
— О да, — сказала она.
Похоже, это было ее любимое выражение, несмотря на то что в ее устах оно абсолютно ничего не выражало.
Я засунул фотографии Даля и Уила. в карман, поймал на улице такси и отправился в Вествуд-парк. Накурившись турецких сигар, я по дороге состряпал замечательный компот из лжи, который собирался скормить супруге своего клиента, чтобы добыть от нее нужные сведения.
18
Имеются в виду соответственно возраст, рост (в дюймах; 172 см) и вес (в фунтах; 79 кг), (примеч. пер.)