Наконец, у него уже было все готово для подробного доклада генералу Клементьеву. С чего началось, как развивались события, чем кончилось. Точнее, на каком этапе остановились. Конца еще не видно. Зная, что генерал проявит интерес ко всем деталям, полковник старался не упустить «крупных мелочей»
...Бутов сидит за длинным столом генеральского кабинета, неторопливо докладывает. Генерал Клементьев, крепкого сложения мужчина лет шестидесяти, с лобастой головой и большими умными глазами, попыхивая трубкой, шагает из угла в угол, заложив руки за спину.
Полковник озабочен. Генерал улавливает настроение Бутова, но пока своего мнения не высказывает.
— А как быть с Рубиным? — вопрос Бутовым поставлен в лоб.
Генерал, перестав расхаживать по кабинету, искоса взглянул на полковника.
— Разве вам не ясно, Виктор Павлович, что в данной ситуации без него нам не обойтись. Так что же вас смущает? — прищурился Клементьев.
— Все то же. Правду выдавал микродозами. А мы собираемся оказать ему доверие. Есть ли основания для этого?
— Вы что же, до сих пор не убеждены в раскаянии Рубина?
— Теперь вроде бы оснований для сомнений нет, и все же прошлое его поведение...
Генерал недовольно поморщился.
— Мы с вами, Виктор Павлович, должны уметь понять человека, совершившего преступление, даже тогда, когда раскаяние к нему пришло не так скоро, как бы нам хотелось. Одни раскаиваются мгновенно, а другие после долгих нелегких раздумий, как это и произошло с Рубиным. Важно, что он пришел к нам и во всем признался.
Генерал откинулся на спинку стула и, вытянув длинные ноги, неторопливо продолжал:
— Раскаяние... Это очень сложно. Нам нужно безошибочно разобраться, где правда, а где ловко закамуфлированная ложь, по велению пробудившейся совести пришел к нам человек или хитрит, игру затевает... Без этого разумная осторожность может превратиться в болезненную подозрительность. Наш долг помогать людям найти верный путь.
Генерал разжег трубку и снова зашагал по кабинету.
— А как здоровье профессора Рубина после всего случившегося?
— Очень переживает, нервничает. Тяжело перенес известие о гибели Елены Бухарцевой, хоть столько лет прошло. Первая любовь... В свое время он отвернулся от нее. Елена, связная подпольного центра, погибла в тылу врага при загадочных обстоятельствах.
ГОСТЬ ПРИБЫЛ
Утром в квартире Рубина раздался телефонный звонок.
— Слушаю.
— Захар Романович?
— Да, я. Что угодно?
— Вам привет от Нандора.
Рубин в замешательстве промолчал.
— Вы не слышите меня?
— Слышу. Как он себя чувствует?
— Хорошо. Я бы хотел встретиться с вами. Это возможно?
— Думаю, что да. Вы откуда звоните?
— Из центра. Из автомата.
— Я к вашим услугам. Может быть, вы приедете ко мне? Живу я один. Сейчас болен, и, признаться, гулять в таком состоянии мне не очень хочется.
— Ваш вариант меня не устраивает, — сухо отрезал незнакомец. — Надеюсь, вы в состоянии ходить?
— Да.
— Вот и отлично. Мы должны увидеться сегодня же, скажем, часов в двенадцать. Сможете?
— Пожалуй. Где?
— В Третьяковской галерее
— Где конкретно?
— Возле картины Сурикова «Боярыня Морозова». Вы, надеюсь, знаете, где она висит.
— Да, конечно, — ответил Рубин. — Как я вас узнаю?
— Это не трудно. Светло-серый костюм, белая рубашка, темно-синий галстук. В правой руке буду держать газету.
— Простите, как вас величать?
— Мигуэль Кастильо. Значит, договорились? До скорой встречи.
Звонок незнакомца, хотя и не неожиданный, растревожил. Стенокардия — в последнее время она довольно часто напоминала о себе — сейчас же отозвалась резкой болью в сердце. Рубин принял антиспазматическое лекарство и присел в кресло.
Боль в сердце постепенно утихла, а душевная боль не унималась. Жизнь прожита никчемно и, кажется, подходит к концу. А что хорошего сделал он в этой жизни? Какой оставит след? Кое-чего достиг, получил признание, стал доктором наук, профессором. А вот человек не состоялся. Больно защемило сердце. Из дальних уголков памяти выплыли Леночка Бухарцева, первая любовь, которую он предал, и другое, еще более страшное предательство — измена Родине. Родина простила, даже оказала доверие. И Рубин встрепенулся — Бутов... И засуетился: что же я не звоню?
Дрожащей рукой Захар Романович набрал номер телефона полковника и сообщил ему о звонке незнакомца, назначившего свидание в Третьяковской галерее.
— Что мне делать?
— Прежде всего успокоиться. Мне не нравится ваш голос — не волнуйтесь! На свидание идите. Узнайте, что именно он хочет от вас. Скорее всего, речь пойдет о каких-то данных по наиболее важным и закрытым работам института. Скажите, что должны собраться с мыслями, да и место для разговора на такую тему не подходящее. Как мы условились, скажите, что с рацией у вас не ладится, видимо, неисправна. Под этим предлогом вновь пригласите его к себе домой. Если будет настаивать на другом месте встречи — не отказывайтесь. Постарайтесь узнать, как долго он пробудет в Москве, когда и по каким делам намерен вновь прибыть в нашу страну. Как штаб-квартира будет в дальнейшем осуществлять связь с вами? Вам все понятно, Захар Романович?
— Понятно.
— В таком случае, действуйте. Главное, возьмите себя в руки, не волнуйтесь. После свидания с гостем позвоните. Буду ждать.
ВСТРЕЧА
Напутствия Бутова не помогли: Рубин с большим волнением переступил порог Третьяковки.
Рубин любил живопись, неплохо разбирался в ней, не раз бывал в Третьяковке, подолгу простаивал у творений великого Сурикова, но теперь ему не до шедевров. Лихорадочно оглядывал экскурсантов — не этот ли Мигуэль Кастильо? И тут же спохватился — он же предупредил: светло-серый костюм, белая рубашка, в правой руке газета...
В зал вошла новая группа. Экскурсовод начала хорошо отрепетированный рассказ о церковных реформах патриарха Никона, о подвижнической жизни боярыни Морозовой. Рубин оглянулся и увидел Бутова. В толпе экскурсантов полковник шагал от картины к картине, с интересом слушал экскурсовода и даже задал какой-то вопрос. Появление Бутова обрадовало Рубина. А когда Виктор Павлович, поравнявшись с ним и не глядя на него, буркнул: «Главное, не волноваться», профессор и вовсе воспрял духом.
Между тем зал почти опустел, и Рубин остался один на один со знаменитой раскольницей. Где же вы, гость нежеланный? И, словно откликаясь на зов, рядом оказался человек в светло-сером костюме, с газетой в правой руке. Сердце екнуло. Рубину захотелось вдруг послать все к черту и уйти. «Теперь я уже не способен на притворство. Оно требует полного самоотречения и крепких нервов. Извините, Виктор Павлович, не могу, сил нет...» Но он переборол это желание и обратился к человеку с газетой в руке.
— Если не ошибаюсь, господин Мигуэль Кастильо?
— Вы не ошибаетесь, господин Рубин. Это я вам звонил. — Холодные глаза в упор уставились на «Сократа».
Профессор переминался с ноги на ногу и, чтобы как-то начать разговор, спросил:
— Вам нравится «Боярыня Морозова»?
— Прекрасное полотно. У нас, на Западе, знают, что Россия в прошлом дала много мастеров: Иванов, Шишкин, Айвазовский и, конечно, Суриков.
— Разве только в прошлом? В нашей стране и сейчас немало талантливых, известных во всем мире художников.
— Не говорите мне про ваших нынешних! — ответил гость с нескрываемым раздражением. — Художник лишь тогда творец, когда он свободен, независим, когда он творит по велению сердца, а не по указке сверху. Однако, как вы догадываетесь, я пришел не для дискуссии. При удобном случае мы поговорим и об искусстве, а сейчас у меня дела поважнее.
Он направился в дальний угол зала, Рубин поплелся за ним.
— Первое, что тревожит нас, я имею в виду ваших друзей на Западе, включая, разумеется, и меня, это состояние вашего здоровья. Вид у вас, прямо скажем, не очень. Быть может, мы в состоянии помочь вам лекарствами? Кстати, чем вы больны?