Мужичков сжал зубы. Похолодел весь. Он не знал, как вести себя дальше. Он кивал головой, словно соглашался с тем, о чем говорил гость. У него вдруг появилась такая ненависть к пришельцу, что стало дурно, закружилась голова. Доктор сильно прикусил губу, стараясь избавиться от головокружения. Подумал: «Так это он за мной пришел! А что у меня с этим типом общего?! Фу, какая мразь! Нет-нет! Я никуда с ним отсюда не пойду!» И он стал торопливо придумывать, как лучше обезвредить пришельца с той стороны.
А тот продолжал:
— Господин доктор, у меня все готово. Можно хоть сегодня ретироваться. Только прежде чем уйти, нам надо оставить тут гостинец. Понимаете?
Доктор сдвинул брови, насторожился, глянул на собеседника вопросительно.
— Да такой гостинец, чтобы надолго запомнили вас бандиты! — продолжал гость, кривя губы.
Мужичков напрягся весь:
— А что вы имеете в виду?
«Пациент» достал из внутреннего кармана ватника темный стеклянный пузырек. Протянул врачу:
— Вот! В нем такая сильная доза, что достаточно будет всыпать щепотку в их колодец или в общий котел... В общем, дело проверенное.
Николай Михеевич ужаснулся, поняв, что требует от него этот человек. «Безумие! И я должен согласиться на это?! Но он может сделать это и без моего согласия!» — Доктор торопливо взял у диверсанта пузырек, на этикетке которого чернел безглазый череп, а под ним скрещенные берцовые кости.
— Ясно. А что в нем?
— Не знаю точно. Мне сказали, что вполне хватит на тысячу голов. Действует мгновенно! — сообщил диверсант и так сжал зубы, что желваки заходили.
За стеной послышались голоса. Тут же поднялась плащ-палатка, что заменяла дверь.
— Хорошо. Вечером приходите в мою землянку, — пряча пузырек с ядом в карман халата, шепнул врач диверсанту. — Там договоримся. — И громко сказал: — Ну что ж, с рукой у вас все в порядке. Были растянуты связки. Пройдет скоро. Все.
Он смазал «пациенту» верхнюю сторону кисти йодом. И тот удалился, предварительно поблагодарив врача. А в землянку вошли два молодых партизана: у одного свежая повязка на голове, второй поддерживал раненого товарища под руку.
Мужичков вошел в землянку комиссара отряда и устало опустился на лавку, вытянувшуюся вдоль стола. Прислонил к ней палку. Осторожно поставил на стол пузырек с ядом. Облегченно вздохнул. Потом снял шапку, вытер ею обильный пот во лба и рассказал о своем «спасителе».
Диверсанта взяли в тот же день вечером, когда он остановился у входа в докторскую землянку, готовясь войти в нее...
После того как Николай Михеевич помог партизанам обезвредить диверсанта (и тем самым отрезал себе путь возвращения в оккупированный город), он почувствовал облегчение: будто неимоверная тяжесть свалилась с его плеч, стало легко дышать. Однако и после этого он по-прежнему часто задумывался над тем, как ему все рассказать комиссару, как объяснить свою службу немцам... Мужичков в сотый раз твердил все те слова, какие он скажет комиссару, Аннушке, Пашке, Лехе, Семену Лукичу...
Но, уже собравшись это сделать, он вынужден был уехать в соседний отряд к тяжелораненому. А приехав назад, узнал, что ни комиссара, ни белокурой Аннушки, ни старого фельдшера в отряде уже нет — их вызвали в Москву.
Части Советской Армии, развивая стремительное наступление, пересекли государственную границу Советского Союза и погнали гитлеровцев дальше на запад. Отряд вышел из леса. Представитель Центрального штаба партизанского движения привез приказ о расформировании отряда: молодежь шла в действующую армию, пожилые возвращались в родные места.
В последний раз партизаны выстроились на большой поляне, теперь они уже не опасались нападения вражеской авиации.
Товарищ из Москвы вручил правительственные награды многим бойцам и командирам отряда. И на груди врача засверкал боевой орден. Когда представитель прикалывал орден ему на пиджак, Мужичков заплакал. Это были не только слезы радости и благодарности, в них была просьба простить, но почти никого не осталось из тех, с кем он начал жизнь в отряде. Его слезы не вызвали удивления — плакали многие, но он-то знал, что значат его слезы. И не было рядом с ним тех людей, кто спас его от позора.
Мужичков вернулся домой. В доме его по-прежнему жила Поликарповна, а теперь еще поселилась жена детского врача Слипецкого с двумя дочерьми. Они приняли его как родного. Жена Слипецкого рассказала о своих мытарствах при оккупантах, о пропавшем без вести муже. О матери Мужичкова она ничего не знала. Поликарповна рассказала, что Ирина Александровна уехала накануне ухода немцев из города. Но куда — она не могла сказать. Поликарповна рассказала Николаю Михеевичу, что Митрич был активным участником похищения партизанами врача. А когда того увезли в лес, Митрич ухитрился подложить мину замедленного действия в багажник «мерседеса» коменданта города Вальтера Штерна (комендант приезжал расследовать случившееся). Мину гитлеровцы обнаружили. Ищейка привела немцев к их дому. Старый партизан закрылся в сторожке. А когда немцы выломали дверь, раздался мощный взрыв. Двух немцев, полицая и овчарку отправил в могилу Митрич...
Врач скорбно опустил голову: «Значит, я не ошибся. Митрич успел передать бутыль спирта партизанам! Даже дряхлый старик и тот боролся с ними! А я? А я, как я мог...» — в сотый раз казнил он себя.
...Представив документы об участии в партизанском движении в горздравотдел, Мужичков получил место старшего хирурга в одной из городских больниц.
Работы было много: день и ночь он проводил среди больных. Стал привыкать к новому месту, к людям, с которыми работал. Но однажды к нему подошел больной, которого он оперировал по поводу аппендицита, и вкрадчиво сказал:
— Николай Михеевич, а помните вечера в офицерском казино, где вы не раз бывали?
— О чем вы? — резко спросил Мужичков.
— О том, дорогой Николай Михеевич, о том... Я помню, как...
Их прервали.
Дома он не мог вспомнить, где видел этого толстяка с венчиком рыжих волос вокруг лысины. И только утром, приехав на работу и увидев ухмылочку на лице больного, вспомнил, что действительно видел его в офицерском казино. Он работал там шеф-поваром. Его не раз вызывал к их столу обер-лейтенант Боот, благодарил за вкусные блюда и угощал рюмкой вина. А тот гнулся перед фашистом в холуйском поклоне.
Толстяк пришел к нему на осмотр и снова начал воспоминания:
— Какая миленькая дамочка была фрау Кравчинская... Знаете, порою я даже завидовал вам...
Врач заерзал на стуле, подумал: «Какого черта он это все мне говорит», — и строго сказал:
— Прекратите...
— А вы не волнуйтесь, дорогой Николай Михеевич, — сладко заворковал шантажист. — Я вашего незабвенного родителя хорошо помню. Строгий был человек. Вы в матушку... — Толстяк хитро посмотрел на Мужичкова. — Мне бы местечко в вашей больнице, а? Шеф-повар я. Больные людишки кушают мало. Больше переводят добро. А время сейчас трудное, голодное, сами видите. Если по-разумному составить рацион, то и они будут сыты, и немало останется... Главное, чтоб с головой дело вести. Да и вы в обиде не останетесь. Заверяю вас.
Врач молчал. А толстяк, принимая молчание за согласие, с каждым словом наглел. Бормотал с улыбочкой, сверля врача хищными глазками:
— Мы — люди маленькие, нам много не надо... А известно вам, дорогой Николай Михеевич, что матушка ваша Ирина Александровна уехала в Германию? Не волнуйтесь. С полным комфортом, на легковой машине отбыла. И не одна, представьте! С одной русской дамой из бывших, а теперь женой поставщика продовольствия для германской армии.
Это известие ошеломило врача: его мать бросила родную землю и сына, который, как считала, находился в страшной беде?!
— Так как же, Николай Михеевич, вы согласны? — после паузы спросил толстяк.
— Мразь! — не выдержал Мужичков. — Убирайся отсюда.
Он вскочил со стула, схватил толстяка за ворот теплой полосатой пижамы и так толкнул, что бывший шеф-повар с шумом вывалился в коридор...