— Узнайте же, мой храбрец, что с королем Франции не разговаривают запросто. А что касается вашего таланта владеть карабином, то вы найдете у нас сто тысяч человек, которым платят по пять су в день и которые владеют карабином не хуже вас; наконец, вам нужно знать, что есть только одна чужеземная нация, имеющая право охранять короля, и что со времен Лиги нам никогда не приходило в голову обращаться за этим к итальянцам[42].
— Ах, что за несчастная нация! — нахмурился бандит. — Несчастная нация, недостаточно богатая для того, чтобы содержать добрую шайку разбойников и их вожака! Если бы вы, к вашей чести, обладали хотя бы одной такой шайкой, нынче же вечером — тем хуже для Марии! — я сделался бы поваром у ваших бандитов, и они приняли бы меня с распростертыми объятиями.
— Что вы говорите! Вы умеете стряпать? А по каким же рецептам?
— Клянусь Богом, я приготовил бы им ужин по рецептам большой дороги, и вряд ли среди вас, французов, найдется человек со столь извращенным вкусом, что он откажется отведать моего жаркого с перечной приправой. В бытность мою в Террачино я слыл самой большой знаменитостью благодаря моему заячьему рагу и соусу из угря и раков. Так считал сам его святейшество кардинал Флеш, храни его Господь! Он посылал за мною вечерами в лес, чтобы я приготовил ему ужин, а после окончания трапезы клялся своею душой, что не едал ничего более изысканного даже в своем собственном дворце.
Я приблизился к бандиту и торжественно произнес:
— Поздравляю вас, вы спасены! Ваш поварской талант лучше послужит вам, чем если бы вы были великим музыкантом, живописцем, скульптором или полководцем. Только от вас зависит добиться высокого положения, ибо мы живем в эпоху злата и равенства. Более того, в данный момент, когда я с вами разговариваю, Франция занята дебатами вокруг сметы на продовольственное содержание некоего министра[43]. Поэтому прогуляйтесь-ка по Парижу, смело заходите в первый же дом, какой вам приглянется, скажите хозяину: «Я — великий кулинар», докажите это на деле, и вот вы уже устроены как нельзя лучше.
Висельник поблагодарил меня дружеским жестом, и я расстался с ним, отныне спокойный за его судьбу.
![Мертвый осел и гильотинированная женщина img_70.jpeg](https://litlife.club/books/182065/read/images/img_70.jpeg)
XV
ПОСАЖЕННЫЙ НА КОЛ
![Мертвый осел и гильотинированная женщина img_71.jpeg](https://litlife.club/books/182065/read/images/img_71.jpeg)
История висельника нередко приходила мне на память. Как раз в это время во Франции, Англии, в Германии — везде набирала силу новая школа публицистов, которая первым же параграфом своего кодекса отвергала смертную казнь. Вопрос этот долго обсуждался, как бывает со всеми теориями у народов, довольно ученых и понаторевших в спорах, чтобы играть парадоксами. И вышло так, что, поневоле затянутый в эту мешанину противоречивых аргументов за и против смертной казни, я счел весьма удачным, что мне довелось поговорить с висельником; я был горд тем, что могу поведать историю человека, вернувшегося с того света, вместо того чтобы довольствоваться неполным, да и неправдоподобным рассказом приговоренного, идущего на казнь[44]. Мне казалось, что в руках у меня бесспорный аргумент в защиту карательного закона, столь рьяно оспаривавшегося нашими мудрецами, и я лишь ожидал удобного случая использовать этот аргумент.
Случай вскоре представился. Однажды осенью, когда листва уже опала и чувствовалось зябкое дыхание надвигающейся зимы, мы собрались в обширной гостиной холодного, поливаемого дождем загородного дома. Общество было многочисленное, но присутствующие не питали друг к другу той живой симпатии, что сближает людей и не дает им заметить, как бежит время. Посреди комнаты, отдельно от прочих, уселись дамы и молча занимались рукоделием. Мужчины переговаривались вяло, с долгими паузами, потому что им нечего было сказать; короче, вечер был бы загублен, если бы весьма кстати не подвернулся великий вопрос о смертной казни, который возбудил страстный интерес праздной компании. Это было подобно электрической искре — у каждого оказался наготове аргумент за или против, каждый перебивал и перекрикивал других. Я же, как умелый рассказчик, выждал, пока уляжется первое возбуждение, и, когда счел момент благоприятным, поведал историю моего висельника.
История не произвела большого впечатления: правдоподобной и достойной доверия она казалась только в устах итальянского бандита, в моем же изложении выглядела вздорной басней. Загорелся жаркий спор; мои противники, то есть противники смертной казни, уже загородились великим словом Человечность! Так что никто не отваживался стать на мою сторону; но тут, среди громких воплей, что рассказ мой фальшив, я неожиданно получил могучую поддержку.
То был почтенный мусульманин, утопавший в подушках буржуазной софы, предусмотрительно покрытой потертой индийской шалью: он поднял голову, украшенную длинной седою бородой, и с достоинством подхватил разговор с того места, где я остановился.
— Охотно верю, что этот итальянец был повешен, — произнес он, — потому что сам я был посажен на кол!
При этих словах внезапно воцарилась полная тишина; мужчины сгрудились вокруг говорившего, дамы позабыли про свои иголки и навострили уши. Вам, наверное, приходилось видеть, как дамы слушают интересующий их рассказ? Тогда вы нередко восхищались этими оживленными лицами, широко раскрытыми глазами, затаившей дыхание грудью, красивой шейкой, изогнутой, словно лебединая шея, небрежно опущенными праздными руками — всем этим любовался лишь я один, в ожидании, когда турок соблаговолит начать свой рассказ.
— Хвала Магомету! — заговорил он. — Все-таки раз в жизни я проник к священным супругам его султанского величества!
Тут общее внимание усилилось; я заметил пятнадцатилетнюю девочку, сидевшую возле матери: она делала вид, будто намеревается возобновить вышивание, — когда работаешь, не слушаешь.
— Меня зовут Хасан, — продолжал турок. — Мой отец был богат, и я богат тоже. Как истинный мусульманин я знал в своей жизни лишь одну страсть — страсть к женщинам. Но чем более страстным я был, тем более затруднялся в выборе. Тщетно обошел я самые знаменитые торжища, мне не удавалось найти ни одной женщины достаточно прекрасной для меня. Всякий день показывали мне новых рабынь, черных, как черное дерево, белых, как слоновая кость; та прибыла из Греции — родины красоты, но была вся в слезах, эта — из Франции, но она смеялась мне в лицо и дергала меня за бороду.
![Мертвый осел и гильотинированная женщина img_72.jpeg](https://litlife.club/books/182065/read/images/img_72.jpeg)
— Значит, у тебя нет ничего лучшего? — спросил я работорговца.
— Но вспомни, Хасан, что не должно искушать Бога. Конечно, женщина — прекрасное творение, но не следует желать, чтобы она была прекраснее, чем создал ее Бог.
Так говорил работорговец; этот достойный человек был прав, он не набивал цену своему товару, он продавал такой, какой у него был. А я желал попросту невозможного, так что однажды вечером, гонимый этим желанием, я перебрался через укрепления султанского дворца.
![Мертвый осел и гильотинированная женщина img_73.jpeg](https://litlife.club/books/182065/read/images/img_73.jpeg)
Я и не думал таиться, вскарабкался на дворцовые стены, будто их не охраняли янычары и немые, вследствие чего и остался незамеченным. Я счастливо преодолел три непроходимые ограды вокруг священного сераля и наконец, когда рассвело, проник дерзким взглядом в это неприступное святилище. Велико же было мое изумление, когда при первом бледном луче солнца я убедился, что жены преемника Магомета походят на всех женщин, виденных мною прежде. Мое разочарованное воображение не могло поверить в столь грустную реальность, и я уже начал раскаиваться в своем предприятии, но тут меня схватила дворцовая стража.
42
…только одна чужеземная нация… со времен Лиги… — Имеются в виду швейцарские солдаты в охране французских королей (см. примеч. 27). Лига (точнее, Католическая лига) — объединение крупных феодалов-католиков против гугенотов во время религиозных войн во Франции во второй половине XVI в.
43
…Франция занята дебатами вокруг сметы на продовольственное содержание некоего министра. — В 1828 году в политической жизни Франции большой шум вызвало обсуждение в Палатах нового государственного бюджета.
44
…рассказом приговоренного, идущего на казнь. — Намек на только что (в феврале 1829 г.) вышедшую книгу Виктора Гюго «Последний день приговоренного к смерти».