Тиа смотрит на меня так, будто я белка, поедающая асфальт.
— Что? — огрызаюсь я.
— Ничего, — отвечает Тиа, уставившись в свою тарелку.
Милли вздыхает и смотрит на меня.
— Что случилось? Ты будто вышла из равновесия, — она накалывает на вилку еще один лист салата и переворачивает его, проверяя, прежде чем закинуть его в рот.
— Ничего, — как раз таки все. — Просто сегодняшний день превращается в полнейшее дерьмо, только и всего.
Умер мой любимый преподаватель, я чуть не переспала с парнем прошлой ночью, а он отверг меня. Ах да, он оказался моим новым боссом. Просто катастрофа.
В этот момент Тиа говорит:
— Слышала, замена Тэдвика уже вызвал тебя к себе в офис. Что ты натворила?
— Как бестактно, Тиа, — ругается Милли, качая головой и накалывая еще больше салата на вилку.
— Кто тебе это сказал? — спрашиваю я, не обращая внимания на прямоту Тии.
— Маршал. Он был не в настроении после занятий. Сказал, что-то о том, что ты разозлила доктора Гранта.
— Гранца, — поправляю я.
— Да, его, ну и когда ты уже успела его взбесить? Серьезно, Сидни, что ты сделала? — Тиа наклонилась вперед. Она сидит напротив меня, к еде еще не притронулась.
Я пожимаю плечами и рисую на тарелке откусанной сосиской. Кетчуп оставляет широкие полоски на белой посуде, пока я отвечаю им:
— Не знаю. Гранц кажется каким-то недоброжелательным. Возможно, он хочет так утвердиться за мой счет, или что-то в этом роде. Знаете, какие учителя ужасные засранцы в свои первые рабочие дни?
Чаще всего, так и есть. Первые день задает характер всего года. Простофиля в первый день, на следующий уже тряпка.
Глаза Милли прожгли дыру на моем лице.
— Тогда в свете сегодняшнего отстойного дня, мы должны провести ночь с парочкой маргарит.
— Ты всегда хочешь закончить день маргаритой, — отвечаю я, все еще не глядя на нее. Кетчуп на моей тарелке начинает напоминать картины Ван Гога. Я бы назвала эту «Пропавшее Ухо».
— Ну, ты, в последнее время, в ней нуждаешься. Это тебе намек, — Милли выпрямляется и смотрит прямо перед собой. Тиа, уткнувшись в свою тарелку, ест, не обращая на нас внимания.
— Намек? О чем ты говоришь?
Но Милли не отвечает. Она просто смотрит на меня, будто я сама должна догадаться, но я не понимаю.
— Да ладно, Милли, если тебе есть, что сказать — говори, — почувствовав, что оплеуха уже на подходе, я уронила свой корн-дог.
Выглядит Милли так, что вот-вот что-то скажет и просто обдумывает, как лучше это сделать. Но вместо этого, она трясет головой и говорит: — Проехали.
— Нет уж, давай говори.
— Думаю, все-таки не стоит...
— Да говори уже!
— Хорошо! — для своего маленького тела она кричит слишком громко. Ее светлые кудри подпрыгивают, она хватается за стол и орет:
— Ничего не может тебя осчастливить. Все, что я делаю — неправильно. Каждый парень — не тот. Все не подходят. Господи, Сидни! Ты никогда не подразумевала, что все дело в тебе? Ведь, когда всё не такое, на самом деле — это ты неправильная? Возможно, ты — единственная никуда негодная.
Я моргаю, смотря на нее. Больше доводов, чем сегодня, она не говорила никогда. В другой день, я бы отмахнулась. В другой день, возможно, посмеялась бы и согласилась — но не сегодня.
Я встаю и хватаю свой поднос. И ухожу, не проронив ни слова. Слова Милли поранили меня до глубины души, потому что из всего того, что было со мной не так, именно эта проблема висела вокруг моей шеи как петля. Я ни к чему не подхожу. Может быть, я делаю вид, что все в порядке, но это не так. Изоляция сводит меня с ума. Такое чувство, что я плыла на паршивенькой маленькой надувной лодке, и моя лучшая подруга только что проткнула ее.
Позади раздается голос Милли, но я не останавливаюсь. Бросаю свой поднос с объедками и ухожу. Проталкиваясь от дверей к центру кампуса, выхожу на улицу под теплое послеобеденное солнце. Я иду быстрым и уверенным шагом, даже не задумываясь куда. Просто иду.
Я останавливаюсь снизу большой лестницы в передней части старейшего из сооружений кампуса. Никто не пользуется этой лестницей. Слишком много ступенек. Все заходят в знание с заднего входа и вызывают лифт. Я поднимаюсь по ступеням, пока не приближаюсь к вершине и сажусь у подножия массивной колонны. Притягиваю колени к груди и обхватываю их руками.
Иногда просто нет слов. Нечего сказать, чтобы хоть как-то улучшить ситуацию.
У меня есть час до занятия. А потом мне придется тащиться обратно к корпусу английского языка и к Питеру. Я опускаю свой лоб на колени.
Почему несчастье всегда приходит в тройном размере? Это какой-то неизвестный мне закон вселенной? Сначала Питер, потом Тэдвик, а теперь что? Должно быть что-то третье, скорее всего, моя работа. Питер, скорее всего, захочет заметить меня кем-то, кого он не видел полуголой. Мой разум бредит. Я думаю о его глазах, лице. Не могу поверить, что у Питера докторская степень. Хоть он и не выглядит сильно старше меня, но скорее всего так и есть.
Моя жизнь — полная неразбериха. Тот, кто сказал, что в колледже легче, чем в реальной жизни, просто не сталкивался с дерьмом.
С тех пор как я уехала из Нью-Джерси, было трудно. Будто, убегая от одной проблемы, ты встаешь перед другой. Ничего хорошего не происходило со мной. Я всегда оказываюсь не в том месте, не в то время. Когда Бог раздавал везение, мне его не досталось. Вместо этого, я получила сполна чью-то плохую карму. Может, я была настоящей задницей в прошлой жизни, а в этой жизни расплачиваюсь. Жаль, что я не верю в подобную чушь. По крайней мере, это имело бы смысл. То, как обстоят дела сейчас, не имеет никакого смысла.
Моя семья ненавидит меня. Я сказала Питеру, что они взбесились, когда я ушла от них, и это правда, хоть и немного смягченный вариант настоящего положения дел. Они хотели, чтобы я осталась и устроилась на работу в банк. Семья, прежде всего. Кровь гуще, чем вода, что бы это не значило. Но у меня появился шанс, и я им воспользовалась. Я поступила в колледж, дающий стипендию, на которую я могла претендовать. В итоге я получила стипендию, работу ассистента и была в состоянии обеспечивать себя. Никогда бы не подумала, что смогу. Не хочу полагаться на кого-либо. Вдвойне больней, когда они подставляют тебя. Я достаточно падала в своих глазах, чтобы понять, что никто не позаботиться обо мне лучше, чем я сама.
Возможно, я сломана. Может быть, со мной что-то не так и Милли права. Не знаю. Ты и не должен знать всего. Я поднимаю голову и смотрю вверх, слышу в голове совет Тэдвика, вспоминая его слова. Небольшой груз спадает с моих плеч. Его наследие — все студенты, которых он обучал, всё то позитивное воздействие, которое он оставил. Это его след. Интересно, каким будет мой.
Глава 7
Меня охватывает ужас, когда я подхожу к корпусу английского языка. Не хочу видеть Питера, его глаза. Не хочу слышать его, что бы он ни говорил. И клянусь, если он начнет оправдываться по поводу прошлой ночи, я сойду с ума.
Мне все-таки удается добраться до кабинетов, и я медленно иду к кабинету Тэдвика. Хотелось бы не принимать все близко к сердцу, чтобы Питер ничего не значил. Но прошлая ночь была такой потрясающей, и я думала, что между нами что-то есть. Я ошибалась. Ненавижу ошибаться.
Я бросаю книги по социологии на пустой стол для студентов. Двери офиса закрыты. Подхожу и стучу. Сердце бьется о грудную клетку, а пульс зашкаливает. Я жду, но ответа нет. Стучу снова, и чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Чувствую, как мой желудок опускается, и я медленно поворачиваюсь.
За мной стоит Питер, и строгим взглядом смотрит на меня.
— Мы тут, — говорит он, и уходит, предполагая, что я пойду за ним. Он пересекает холл и заходит в другой кабинет. Он никем не был занят. Здесь нет книг, котов, или рамок с фотографиями. Следуя за Питером, я вхожу в офис, и он закрывает за мной дверь. Он жестом показывает мне присесть. Я сажусь на одно из кресел напротив его пустого стола. Питер обходит меня и садится за стол.