Он снова помолчал, меряя шагами пещеру.
— Это тело мертво, Анжела. В нём не бьётся сердце, не течёт кровь, оно не дышит, я вдыхаю, только когда говорю, чтобы заставить работать голосовые связки. Оно не нуждается ни в пище, ни в питье, ни в отдыхе, оно потеряло чувствительность, и теперь равнодушно как к боли, так и к ласке. Из всех наслаждений, доступных людям, мне остались только эстетические. Но и это не самое худшее. Мои источники лгали, вернее, это я сам пожелал обмануть себя, прочтя в них то, что хотел прочесть. Моё тело не стало вечным. Оно потеряло способность стареть, это правда. Оно стало разрушаться, не старея.
Ты видела, что находится под этой маской. Так вот, поверь мне, это мне ещё удалось поправить дело, было хуже. Первые несколько лет я ухитрялся продолжать светскую жизнь в доступных мне пределах, но вскоре мне пришлось прятаться от людей, так как скрыть происходящие перемены стало невозможно. Тогда я инсценировал внезапную смерть и похороны. Не стану говорить, какую цену мне пришлось заплатить, чтобы затормозить распад и даже повернуть его на некоторое время вспять. Способ был найден… Но и он — не панацея. Процесс продолжается, очень медленно, но он идёт. Не знаю, сколько я ещё протяну. Может, сто лет, может, больше. Но в один прекрасный момент это тело высохнет настолько, что я уже не смогу поддержать в нём даже подобие жизни. И тогда я умру окончательно.
Леонардо остановился.
— Ты, должно быть, гадаешь, почему я продолжаю цепляться за такое существование? Ответ прост — потому что я по-прежнему боюсь смерти. Сейчас — даже больше, чем при жизни. И потому я буду бороться до последнего. Ты молода, Анжела, сейчас тебе не понять меня. Но однажды ты тоже почувствуешь ледяное дыхание старости. И когда ты больше не сможешь танцевать — тогда, возможно, ты вспомнишь мои слова.
Он замолчал. Я сидела неподвижно, потрясённая услышанным.
— Ну что? — спросил Леонардо. — Очень я тебя напугал?
— Нет. Я боюсь не вас, я боюсь за вас.
— Правда? Это приятно слышать. Ну тогда, быть может… Ты не откажешься ещё раз протанцевать со мной?
— А это возможно?
— Вполне.
Он подошёл ко мне и протянул руку. Я оперлась на неё и встала, он отступил, ведя меня за собой. Я не отрывала взгляда от его маски и глаз в её прорезях, и потому пропустила момент, когда мы оказались в том самом огромном зале. И снова была дивная музыка, и снова был танец, необычный, прекрасный, заставивший меня забыть обо всём.
На генеральной репетиции зал никогда не пустует. Приходят работники театра, приходят критики и журналисты из влиятельных изданий, или связанные дружбой с дирекцией. Приходят приглашённые из других театров, а также всегда является кто-нибудь из цензуры, хотя, казалось бы, что такого крамольного может быть в балете на лирико-фантастический сюжет? По сути дела, генеральная репетиция и есть настоящая премьера спектакля, именно на нём определяется, получилось ли у создателей то, что они хотели. А поскольку критики пишут статьи нередко именно по впечатлениям, полученным на генеральной, то и приём у публики во многом зависит от того, как приняли спектакль допущенные на первое настоящее представление зрители-профессионалы.
Я сидела в партере, в одном из первых рядов, среди других танцовщиков второго состава. Жозефина умирала, Бернар и Хилларион над её бездыханным телом выясняли, кто виноват, а я всё пыталась понять, нравится ли мне то, что я вижу, или нет. На прогоне второго состава я каким-то образом ухитрилась забыть, что я играю на сцене, я словно бы сама перевоплотилась в Жозефину, и не просто танцевала, а жила. И такое бывает. Теперь я жалела, что была лишена возможности в тот момент видеть себя со стороны. Должно быть, вопреки утверждению Аристотеля, получилось неплохо, потому что мне аплодировали рабочие сцены и сидевшие в зале любопытные, пришедшие поглазеть на почти готовый балет. Их было меньше, чем сейчас, ни критиков, ни членов других трупп, одни работники нашего театра. Но на них я произвела благоприятное впечатление.
Марсела же танцевала… Нет, ничего дурного я про неё сказать не могу. Она действительно была замечательной танцовщицей, она делала всё, что нужно, и именно так, как нужно. И всё же что-то не удовлетворяло меня. Быть может, трактовка роли? Её Жозефина казалось какой-то приземлённой, с трудом верилось, что эта простая и кокетливая девушка способна сойти с ума из-за того, что возлюбленный обманул её. Скорее — помянуть недобрым словом сволочей-мужиков и пойти дальше, искать мужчину попроще и понадёжней. Она явно хотела замуж, в то время как героиня этого балета в моём представлении не должна строить никаких планов, она просто живёт день за днём, как птица или бабочка. Жозефина-призрак тоже не слишком удалась Мачадо. В этой сцене у неё вообще исчезло какое-либо выражение. Просто танец, отлично сделанный и отшлифованный почти до совершенства. Так можно танцевать холодную Ясмин, но не любящую и за гробом Жозефину.
Но, быть может, я излишне придираюсь? Никто не сказал, что у меня самой получается лучше. Надо будет поговорить с Леонардо. Его суждению я доверяла, как никакому другому.
Балет кончился. Мачадо и Корбуччи приняли заслуженные поздравления, зрители стали расходиться. Я тоже вполне искренне поздравила Энрике, тем более что танцевал он и впрямь великолепно. Вот к его Бернару придраться при всём желании было невозможно. Хотя какой-нибудь ушлый критик вполне может найти повод.
— Вы будете на завтрашней премьере? — спросил Энрике.
— Разве что за кулисами. Вряд ли в зале найдётся для меня свободное место.
— Ну почему же? Есть несколько лож, которые сдаются нашим артисткам. Та же ложа Мачадо во втором ярусе завтра будет пустовать, раз она танцует. Вы вполне можете снять её на вечер.
— А это возможно? — нерешительно спросила я.
— Почему нет? Договоритесь с контролёром. У вас деньги-то есть?
Деньги у меня были, а договориться с распределявшим ложи контролёром Родольфо Лира и впрямь оказалось легко. Я заплатила за аренду ложи на вечер, выяснила, что её номер — четырнадцать, и находится она сбоку, так что сцену из неё видно не очень хорошо, но тут уж ничего не поделаешь. Зато буду сидеть как дама. Вообще я стала подумывать, что мне пора переходить на более приличествующий прима-балерине образ жизни. Мне не хотелось устраивать приёмы, ездить по балам и маскарадам полусвета, заводить хоровод поклонников. Но вот снять отдельную квартиру, пожалуй, стоило. И нанять прислугу. Мой нынешний уровень дохода это вполне позволял.
Весь следующий день я решила посвятить самой себе. Уж светская жизнь, так светская жизнь! Я погуляла по городу, пообедала в хорошем кафе, посетила галерею дорогих магазинов и кое-что купила. Странно, непривычно и даже не слишком приятно было видеть, как приказчики и продавщицы увиваются вокруг меня, наперебой предлагая целую кучу вещей, так что я устала отбиваться от ненужных покупок. Поэтому я стала заходить лишь в те магазины, в которых и без меня уже кто-то был. Там же в галерее, в тамошней кофейне, я и перекусила, прежде чем отправиться в Королевскую Оперу. До начала было ещё больше часа, но привычка приходить на спектакли заранее оказалась неистребимой. К тому же мне хотелось в кои-то веки войти через главный вход, но при этом не пробиваться через толпу великосветских зрителей. Их я всё ещё стеснялась, да и нечего танцовщице делать рядом с благородными дамами.
Поднявшись по парадной лестнице, я прошла по роскошному фойе и поднялась в ложу. Зал ещё пустовал. Я разделась в аванложе, села в кресло и задумчиво поглядела на ряды красных бархатных кресел, готовых принять гостей.
— Баррозо!
Я вздрогнула от раздавшегося сзади вопля. В ложу влетел запыхавшийся Лира.
— Баррозо! Вас везде ищут! Спектакль вот-вот начнётся, а вы ещё не готовы! Пойдёмте скорее!
— Что случилось? — растерянно спросила я, поднимаясь с кресла.