— Ах, вот как? Значит, вы мне всё-таки отказываете?
— Я вам уже всё сказала, и больше мне нечего добавить.
— Значит, вы любите. Иначе вы отказались бы отвечать.
Я промолчала.
— Что же вы молчите? Кто ваш любовник?
— У меня нет любовника, — резко сказала я.
— И почему же, интересно? Из-за его благородства или вашей добродетели? Или, быть может, вы играете им, точно так же, как и мной? Вот она — добродетель актрис! Повести за собой на верёвочке, манипулировать чужими чувствами, наслаждаясь своей властью над тем, кто вас любит! Набивая себе цену, выбирая того, кто может дать больше, чтоб, не дай боже, не продешевить! Вы обманщица, и мой вам совет — проявите немного несвойственного вам милосердия, выберите господина с тугим кошельком и бесчувственным сердцем! Ему вы обойдётесь куда дешевле, чем людям, умеющим чувствовать и любить!
Неприятно поражённая, я молча смотрела на него. И это Андрес? Сдержанный, благовоспитанный Андрес, друг детства, добрый знакомый, к тому же влюблённый в меня, как утверждал Леонардо?
— Вы не знаете, что ответить?
— А зачем вам мой ответ? Вы слышите себя куда лучше, чем меня. Вы уже всё себе объяснили, и мои слова излишни.
— Тогда всего хорошего, сеньорита! — Андрес гордо шагнул было прочь, но тут же обернулся: — Надеюсь, — саркастически осведомился он, — вы не прекратите танцевать, когда, наконец, выберете кавалера себе по вкусу? Танец — это единственное, что может оправдать ваше существование, обидно было бы променять его на дарёное богатство. Вы позволите и дальше наслаждаться вашим искусством?
Я пожала плечами.
— Наслаждайтесь, кто ж вам запретит?
— Спасибо! На сцене ваше притворство куда уместнее.
Он снова отвернулся. Не нужно было его останавливать, всё уже сказано, пролитое вино в бутылку не вернёшь. Не нужно… Но именно в этот момент обида, медленно входящая в меня, как игла под кожу, задела чувствительную жилку, и меня прорвало:
— Притворство? А ну-ка, ответьте мне, сеньор ди Ногара, когда это я притворялась, когда вас обманывала?
Андрес повернулся, но ответить не смог. Я просто не дала ему такой возможности, меня уже несло. Я понимала, что сейчас подтверждаю его худшие подозрения, но остановиться не могла.
— Разве я когда-нибудь пыталась казаться иной, чем я есть на самом деле? Разве я когда-нибудь утверждала, что я — невинный ангел? Или, может, я когда-нибудь тянула с вас деньги?! — выкрикивала я. — Вы сами всё себе выдумали, сами! Я вас не заставляла! И бегать за собой я вас не заставляла тоже! Ах, вас, бедного-несчастного, повели на верёвочке? А вы не ведитесь! Поищите добычу посговорчивей, ту, что обойдётся вам дешевле!
На этом мне пришлось остановиться — иначе в голос прорвались бы душившие меня слёзы. Мы молча стояли друг против друга, и счастье, что вокруг не было никого, кто мог бы наблюдать эту сцену.
— Вы казались невинным ангелом, — наконец ответил Андрес. — Ваше лицо может ввести в заблуждение кого угодно. Ввело и меня.
— Я его не выбирала, — уже спокойнее отозвалась я. — Соль так же бела, как сахар, и невнимательный человек может их перепутать. Но не вина соли в том, что она оказалась не сладкой.
Теперь уже он, не отвечая, смотрел на меня.
— Прощайте, сеньор ди Ногара, — сказала я и быстро пошла прочь от него, по направлению к парадной лестнице.
Этот разговор оставил после себя очень неприятное впечатление. Я снова и снова перебирала его в памяти, пытаясь понять, как получилось, что человек, которого я знала, пусть не очень хорошо, но всё же, как мне казалось, достаточно, вдруг бросил мне в лицо несправедливые и необоснованные обвинения. Ведь начиналось всё и впрямь хорошо. Он извинился, попытался выяснить, есть ли у него шанс получить моё расположение… А потом? Какие мои слова могли вызвать такую реакцию? То, что я отказалась внятно ответить на его вопрос? Но ведь у каждого человека есть право на тайну, я, например, не стала бы расспрашивать его о том, чего он не хочет говорить. Или стала?
Но в любом случае, его оскорбления не оправдываются ничем. Может, оно и к лучшему, что он проявил себя во всей красе. Избавил меня от лишних сожалений. А то ведь я могла и впрямь стать его другом, и тогда то, что он выплеснул на меня сегодня, причинило бы мне ещё больше боли.
А на следующий день я услышала наконец долгожданный голос:
— Ты и в самом деле хочешь увидеться со мной, Анжела?
— Да, хочу.
— Тогда приходи ко входу в подвал.
Всё повторилась: винтовая лестница, полукруглый ход, пещера-комната. Леонардо, испытующе глядя на меня сквозь прорези в маске, подал мне руку, и я не отвергла её. В каком бы состоянии она не находилась, перчатка надёжно это скрывала, а потому его прикосновение вызывало у меня некоторую опаску — но не отвращение.
— Не думал, что ты снова захочешь сюда прийти, — сказал он, усадив меня за уже знакомый стол, на котором на этот раз ничего не было, и сел напротив.
— Почему? Мне было хорошо с вами.
— В самом деле? Мне показалось, что ты была испугана.
— На минуту, — сказала я. — От неожиданности.
— Последние сто лет никто не видел моего лица, — Леонардо положил руки на стол. — Я проявил непростительную беспечность.
— Скажите… Неужели вы всё это столетие живёте совсем один?
— Ну, почему же? Иногда рядом кто-то появляется. Рената, теперь ты…
— Но ведь это только встречи. Так, время от времени…
— А на что ещё я могу рассчитывать? — он помолчал. — Тебе ведь страшно, Анжела? Страшно представить, как можно так жить?
Я молча кивнула.
— Да, участь и впрямь незавидная. Но и её можно выдержать. Просто нужно очень любить жизнь. Или очень бояться смерти, что по сути одно и тоже.
Я промолчала, хотя отнюдь не была уверена в правильности последнего утверждения. Леонардо встал и прошёлся взад-вперёд, заложив руки за спину. Остановился и посмотрел на меня.
— Как-то я обещал, что расскажу о себе. Если хочешь, слушай. Всё, что сейчас известно о начале моей жизни, правда. Сочинитель-провинциал, не принятый в консерваторию из-за недостатка таланта, — Леонардо коротко рассмеялся. — Сейчас об этом не любят вспоминать. Что известности я добился в одночасье, тоже правда, а вот что перед этим было несколько лет мытарств, когда мою музыку отказывались играть и печатать, упорно уговаривая сменить профессию, тоже предпочитают не вспоминать лишний раз. Видимо, чтоб не разрушить эффектную сказку о баловне судьбы, которому всё удавалось с лёгкостью необыкновенной. Но однажды мне повезло, и дальше всё и впрямь пошло, как по маслу, хотя и тогда не обходилось без эксцессов. Ты знаешь, что "Зачарованный лес" при первом представлении провалился?
— Знаю, — подтвердила я. — Музыку сочли монотонной и невыразительной. Уж не знаю, какой частью тела они её слушали, но явно не ушами.
— Спасибо, — поклонился Леонардо. — Так или иначе, но, несмотря на отдельные неудачи, я стал знаменит, богат и признан. Ходят слухи, что я будто бы продал душу дьяволу, но это чушь. Всего, чего я добился, я добился сам. Я мог всё, и мне не надоедала жизнь во всех её проявлениях. Не было дома, который не открыл бы мне свои двери, не было женщины, которой я не смог бы добиться, если б захотел. Я тогда ещё был недурён собой… Но время шло…
Леонардо замолчал. Я тоже молчала, боясь спугнуть его.
— Да, время шло, — повторил он через некоторое время. — Ко мне приближалась старость, она была ещё далека, но я понял, что боюсь её прихода. Дряхлость, болезни, всякие там склерозы и прочие прелести, а в итоге — смерть. Всё это внушало мне настоящий ужас. И тогда я начал искать способ избежать всего этого. Я действительно стал чернокнижником, в этом легенда не врёт… Но дьявол и тут остался не у дел. Может, он где-то и есть, но моя душа его не заинтересовала.
Я действительно везунчик, Анжела. На мои розыски могла бы уйти вся жизнь, но мне удалось найти желаемое всего за несколько лет. Я понял, что знаю, как обмануть время и стать бессмертным. Но для этого мне надо было умереть. Умереть, оставшись в мёртвом теле, не подверженном ни болезням, ни старению. Это был огромный риск, Анжела, но я пошёл на него. Трудно описать моё ликование, когда я понял, что всё получилось. Я стал чувствовать своё тело как чужую неудобную одежду, но это неудобство, как мне казалось, вполне искупалось тем, что я мог больше не бояться смерти и старости. Мне даже удалось омолодить себя, сделать гибче, совершеннее, как я тогда счёл. Ты видела, как я танцую. Я слишком поздно понял, в какую ловушку угодил. Быть может, дьявол и впрямь был рядом со мной, и ему захотелось потешиться над простаком-смертным, бросившим вызов законам мироздания.