– Видишь ли, я так же беременна, как и ты.
– То есть… Не… не беременна?
– Я солгала твоей матери, – упредила она очередной вопрос. – Матери будущего внука она скорее серебра одолжит, чем взявшейся неведомо откуда бабе, задурившей сыну мозги. Разлюбить легко, а ребенок это ребенок. Ну и госпожа Занута всем рассказала. Хоть, по правде говоря, не без моей воли.
– Я думаю, – просопел Дебрен.
– Думаешь, да не о том, что надо. Перед полетом насели на нас портодромные медики, исследовать начали, заставляли натираться паракатом. Я не хотела себе пальцы калечить, по лапам их колошматя, а главное – объяснять, что за железяки у меня на заднице, вот и сказала, что дитя ношу и никому под юбкой копаться не дам, потому как мне еще моя беременность дорога.
Дебрен укрепил скатку сукна на плечах, помог Ленде встать и присел, чтобы всунуться между ее ног. Она схватила его за руку, придержала.
– Погоди, Дебрен, главного ты еще не слышал.
– У нас впереди девять миль для разговоров. – Он улыбнулся. – Не стискивай мне уши ногами, вот и успеем еще до чертиков наговориться.
– Меня и десять-то шагов нет смысла тащить. – Хоть ей и было больно, она убрала руки, опирающиеся о его плечи, и встала на поврежденные ноги. – От меня ни одному мужчине никакого проку. Этот пояс… История долгая, но пересказать ее можно кратко. Его невозможно снять.
Он глядел ей в глаза, поэтому ничего не сказал. Не рассмеялся, не спрашивал, не пытался спорить и втолковывать, что она плетет глупости. Может, и плела, но верила в то, что говорит.
– Идем, – буркнул он. – Держись прямо.
– Ты не понял, что…
– Понял. Пошли, Ленда.
Он свалился на полпути до ближайшего пограничного холмика, хоть вначале прикинул расстояние – до холма было не больше, чем полторы мили. Несмотря на это – свалился. После столетий муки и боли. И тишины. За все время они не обменялись ни словом.
Он лежал, тяжело дыша от усилий, и не чувствовал холода, не ощущал сыплющегося под одежду снега. У него не было сил протестовать, когда она положила его голову себе на колени. Он боролся с тошнотой.
– Уж лучше б ты был лгуном, – прошептала она.
– Я передохну нем… немного, – прохрипел он. – Сей… сейчас пойдем.
– Когда-то мы втроем несли одного раненого. Он был поменьше меня, а нас было трое солдат. Один к одному, что мужики, что баба. Не такие, как ты, хлюпики. И трое нас было. – Она осторожно стерла пот с его лица. – Через две клепсидры мы бросили ношу. Куммонский отряд вслед за нами шел, почти наверняка беднягу нашли и хорошо, если сразу, без мук прикончили. Мы знали, что так будет, и он тоже знал. Но ни о чем не просил. Потому что отличный был парень и понимал, что пусть уж лучше один в муках умрет, чем все четверо. А мы бы издохли, как загнанные лошади.
– Я тебя не брошу. – Он прикрыл глаза, повернул голову, чтобы чувствовать щекой тепло, исходящее от скрытого полотном бедра. – Теряешь время.
– Во мне от женщины осталось столько же, сколько в евнухе от мужчины. Время теряешь ты. Я уже десять лет каждый кусок золота на чародеев трачу. А на войне случались такие трофеи, что у тебя бы глаз побелел. Ты б удивился, как легко языческого рыцаря в труп превратить, когда он в нападающем девку распознает, глупеет и не знает, что с саблей делать. Так что мне было чем за консультации платить. И не каким-нибудь хапугам или бродягам вроде тебя без твердой репутации. К самым лучшим ездила. От Тимбурка до Хангельскара в Совро. Мэтры с бородами по пояс только руками беспомощно разводили. Говорили: мол, слишком низкая частота. Множество ученостей я наслушалась, и из всех только одно следовало: пояс заколдован как незнамо что, и никто железяку добром не снимет, кроме того, который его на меня надевал. Да и у него тоже еще неизвестно, получится или нет. Каждый второй маг болтал что-то о многоступенчатой неубираемости. А силой – невозможно. Я бы не выжила.
– Низкая частота? – Дебрен вспомнил ночное сканирование. И его затошнило немного сильнее. – Они говорили – низкая частота?
– Я баба-евнух, вот так правда выглядит. От меня тебе никакого проку.
Дебрен лежал, прикрыв глаза. Отдыхал. И радовался тому, что так сильно жаждет отдыха, что так громко вопят все мышцы, жилы и кости. Человек может принять лишь определенное количество боли. А тело ухитряется терпеть больше, чем душа. Врут и треплются все, кто утверждает обратное.
– А есть кто-нибудь, которому от тебя будет прок? – спросил он тихо.
– Это ты о родных?
– Ты знаешь, о ком.
Она не колебалась. Это было другое. Просто не во всем легко признаться.
– Нет никого. – Ее голос немного охладел. – И родных тоже нет. Никто обо мне рыдать не станет. Нет смысла тащить.
Нога у нее болела. Однако она не шевелилась, терпела боль.
– Ленда… зачем ты летела во Фрицфурд?
– Именно за этим, – усмехнулась она.
– Подержать мою голову на коленях? – Он тоже усмехнулся. – Сладенькая моя.
– Сказать тебе, что ничего из этого не получится. О низкой частоте и прочих проблемах.
– Ты и верно сладенькая. Другая бы попросту написала. Короткое дешевое сообщение: "Отвянь-ка, Дебрен".
– Дебрен… скажи, но только честно: ты трезвым был, когда письмо писал?
– Более или менее. А что?
– И ты считаешь, что не от всего сердца писал? Так ты в землянке сказал.
– Помню, – прервал он. – Не знаю, чем у вас в армейских кругах измеряется недостаток сердечности. Вероятно, только количеством плевков в общий котел. При таком подходе письмо действительно можно считать многословным и близким к эмоциональности. Но когда пишут женщине, гражданский гражданскому…
– Кажется, я и впрямь в никудышного солдата превратилась. Слишком дословно понимаю то, что написано. Прости.
Дебрен раскрыл глаза. Глянул вверх.
– О чем, собственно, речь? – удивленно спросил он.
– Пытаюсь понять, почему я здесь.
– А какое отношение к этому имеет мое письмо?
– То есть что значит какое? Не задавай глупых вопросов. Или хотя бы пользуйся простыми и однозначными словами, когда простой девахе пишешь.
– А я, значит, не пользовался? – Он слегка смешался. – Чего ты не поняла?
– Уж и сама не знаю, – процедила она. – Мне казалось, что понимаю. Но может, в твоих дружеских кругах те же самые слова и выражения означают не то, что в моих?
– Можем проанализировать то, что я вымучил, – вздохнул он. – В то время я учился верленскому, помогая памяти эликсирами и магией, так попутно и это в мозгу закодировал. Погоди, начиналось оно так…
– Обойдемся. – Она сунула руку за пазуху и еще глубже, кажется – за рубашку. – Твое письмо со мной.
– Что? Невероятно… – Он хотел встать, но этому воспротивились и спина, и Ленда, придержавшая его за руки. – Каким чудом оно не сгорело? Ну понимаю – пояс. То есть железо, напичканное магией. Но бумага? Все, что выступает над кожей…
– Письмо не выступало, – сухо бросила она.
– Нет? – Он наморщил лоб. – Даже боюсь спросить, куда ты его… запихала.
– Не туда, куда ты думаешь, – проворчала она. – Хотя теперь вижу, что стоило. В руке держала.
– Летя на веретене?
– А ты во время путешествий чтением не занимаешься? Захотелось что-нибудь почитать, вот я и вынула эту твою лажу. А мы как раз падать начали. Пришлось в кулаке зажать, вот оно и уцелело, со всех сторон телом заслоненное. Что, не веришь?
– Н-нет. То есть верю. Раз ты так говоришь… Только немного удивляюсь. С научной точки зрения, это исключительный случай. Надо было чертовски крепко кулак сжимать. Я об этом тоже думал, но эксперты считают, что такой фокус получиться не мог.
– А позволь спросить, что ты хотел так в руке сжимать? Может, складную палочку? Или магическое кольцо?
– Кое-что, полученное на память, – буркнул он.
– Интересно, что же?
– Серебряный шарик, – сказал он еще тише. – Немного сплюснутый.
– Ты его еще не пропил? – Она смутилась.
– Проел.
– Не поняла?