— Оба эти человека, — Лугур был вне себя от бешенства, — оба они будут танцевать с Сияющим Богом. И этот тоже, — он свирепо ткнул в меня пальцем.
— Этот человек — мой! — произнесла жрица угрожающим тоном. Она положила руку на плечо Ларри. — Он танцевать не будет. Ни он, ни его друг. А с этим, — она показала на Олафа, — я уже говорила тебе — можешь делать что пожелаешь.
— Никому из них, Йолара, — твердо сказал О'Киф, — не причинят никакого вреда. Запомни мое слово.
— Да будет так, как ты сказал, — покорно ответила жрица и добавила: Мой господин.
Я заметил, что Маракинов с каким–то странным выражением лица уставился на Ларри, словно ему в голову пришла неожиданная мысль. Лугур, дико вращая глазами, взмахнул рукой, будто собирался ударить жрицу. Пистолет Ларри, уткнувшийся в грудь карлика, мигом охладил его пыл.
— Эй, парнишка, не надо хамить даме, — сказал О'Киф по–английски.
Все еще дрожа от ярости, красный карлик повернулся, выхватил свою одежду из рук стоящего рядом жреца и, что–то злобно прошипев сквозь зубы, набросил ее на себя. «Ладала» с криками и бранью дралась с солдатами, на ярусах амфитеатра творилось настоящее столпотворение.
— Пойдем, — сказала Йолара, не отрывая от Ларри восхищенных глаз. Сердце твое и в самом деле велико, мой господин, — прошептала она голосом сладким, словно мед. — Пойдем.
— Этот человек пойдет вместе с нами, Йолара, — сказал О'Киф, показывая на Олафа.
— Бери его с собой, — сказала жрица. — Бери, но только скажи ему, чтобы он больше не смотрел на меня такими глазами, как прежде, — грозно добавила она.
Все вместе мы прошли следом за жрицей вдоль ряда лож, мимо сидевших в молчании и задумчивости белокурых господ, вид у них был недоумевающий.
Олаф молча шагал рядом со мной. Радор куда–то подевался. Спустившись по лестничному маршу, мы прошли через зал, наполненный голубоватым маревом, перебрались по мостику над бушующим потоком морской воды и остановились перед стеной, сквозь которую попали сюда. Людей в белых одеждах уже не было.
Йолара на что–то нажала рукой; проход открылся.
Все зашли в машину, жрица встала перед панелью управления, и мы помчались по слабо светящемуся коридору прямо к ее дому.
В одном я теперь уверился окончательно: с щемящей болью в сердце я знал теперь, что мне ужа больше не нужно искать Трокмартина. Там, за радужной вуалью, в логове Двеллера, и мертвые и живые одновременно, как те люди, что окутанные сияющим шлейфом проплыли мимо нас, — там теперь находились и Трокмартин со своей Эдит, и Стентон с Торой, и жена Олафа Халдриксона…
Машина остановилась, раздвинулись входные двери, и мы вышли наружу. Йолара, легко выпрыгнув из машины, сделала нам знак следовать за ней и птичкой порхнула по коридору. Остановившись перед угольно–черной ширмой, она прикоснулась к ней, и ширма исчезла, обнаружив за собой маленькую комнатушку, пронизанную насквозь голубыми лучами, словно вся она была вырезана из цельного куска огромного сапфира. Комната была совершенно пуста, если не считать, что в самом центре, на низком постаменте, стояла огромная полупрозрачная глыба горного хрусталя в форме гигантского шара. На его поверхности прослеживались смутные очертания морей и континентов, но если это и вправду было что–то вроде глобуса, то либо какого–то иного, неизвестного нам мира, либо это была наша Земля, но в очень далеком прошлом, ибо никоим образом он не походил на привычную глазу карту нашей планеты.
Взявшись за руки и прижавшись друг к другу губами, на шаре, слабо покачиваясь, стояли, устремившись телами в небо две фигуры — мужчины и женщины. На какое–то мгновение я подумал, что они живые, не заметив, что они тоже выточены из хрусталя: столь тонко искусная рука мастера поработала над ними. А перед этой святыней — ибо ничем иным, как я сразу догадался, и не могло быть это место — возвышались три остроконечных конуса: один — из чистейшего яркого огня, другой — из молочно–белой воды, а третий… третий состоял из лунного света.
Ошибиться было невозможно, но каким образом вода, пламя и свет сохраняли устойчивую остроконечную форму (ведь высота каждого из них равнялась человеческому росту) — я не мог объяснить.
Йолара трижды низко поклонилась. Потом, не удостаивая всех остальных ни словом, ни взглядом, она повернулась к О'Кифу. Ставшие бездонными голубые глаза жрицы расширились, она подошла к ирландцу вплотную и, положив ему на плечи белые руки, поглядела в глаза проникновенным взглядом.
— О мой господин, — прошептала она, — слушай меня внимательно, ибо я, Йолара, дарю тебе три вещи: себя, Сияющего Бога и силу, которой обладает Сияющий Бог. И еще одну вещь я дам тебе в придачу к этим трем — власть над всем тем миром, из которого ты пришел! Все это ты получишь от меня, мой господин! Я клянусь тебе в этом, — она повернулась к алтарю и вскинула вверх руки, — клянусь Сийей и Сийаной, клянусь огнем, водой и светом [38].
В глазах жрицы сгустилась пурпурная тьма.
— Никто не посмеет забрать тебя у меня! — грозно прошептала она. — И сам ты не уйдешь от меня, даже если захочешь!
Потом быстрым движением, по–прежнему игнорируя наше присутствие, она обвила руками шею О'Кифа, прижавшись к его груди всем своим великолепным телом. Ларри крепко схватил жрицу в объятия.
Опустил голову, — нашел ее губы: они слились в страстном поцелуе!
Олаф глубоко, судорожно вздохнул, почти простонал. Но я… даже в глубине сердца я не мог осудить ирландца…
Наконец жрица, открыв ставшие дымчато–голубыми глаза, отстранилась от Ларри и пристально поглядела на него. О'Киф, смертельно–бледный, поднял к лицу трясущуюся руку.
— Вот этим я скрепила свою клятву, о мой господин! — прошептала она.
И кажется только сейчас впервые заметила наше присутствие. Скользнув по мне с Олафом пустым равнодушным взглядом, она снова повернулась к О'Кифу.
— А теперь — идите! — сказала она. — Скоро за вами придет Радор. И потом… потом пусть случится все, что должно случиться.
Она еще раз улыбнулась ирландцу, все той же сладостной улыбкой, и, повернувшись к фигурам, парящим над огромным шаром, опустилась на колени.
Тихонько мы вышли из комнаты и, не произнеся ни одного слова, направились к нашему павильону. По дороге мы слышали какой–то непонятный шум на зеленой автостраде: крики мужчин время от времени прорезал пронзительный женский визг. Сквозь щель в садовой ограде я мельком разглядел суматоху в толпе, образовавшейся на одном из мостов; зеленые карлики сражались с «ладала», оттуда, как из развороченного гигантского улья, доносилось громкое монотонное гудение.
Едва лишь мы вошли в нашу комнату, как Ларри, закрыв лицо руками, повалился на один из диванчиков. Олаф с немым упреком смотрел на него. Ларри опустил руки и поглядел ему в лицо, потом перевел взгляд на меня.
— Я ничего не мог с собой поделать! — чуть ли не с вызовом сказал он. Боже, что за женщина! Я не мог ничего сделать!
— Ларри, — осторожно спросил я, — почему бы тебе не сказать ей, что ты не любишь ее? Почему?
Он изумленно уставился на меня и, как прежде, озорные смешинки запрыгали в голубых глазах.
— Вас, ученых, ничем не прошибешь! — воскликнул он. — Если вам на голову свалится огненный ангел и потащит вас за собой, воображаю, док, с каким достойным видом вы приметесь объяснять ему, что вовсе не хотите гореть в пламени. Ради всего святого, Гудвин, не городите ерунду! — закончил он почти раздраженно.
— Нечистая сила! Нечистая сила! — монотонно бубнил норвежец, произнося эти слова, как заклинание. — Все здесь порождение зла: Трольдом и Хельведе вот что это такое. Ja! И эта djavelsk красоты, она просто шлюха этого Сияющего дьявола, которому они все тут поклоняются. Я, Олаф Халдриксон, я знаю, что она имела в виду, когда обещала тебе, Ларри, власть над всем миром! Ja… можно подумать, что в нашем мире и сейчас мало всякой нечисти.
— Что? — одновременно вскричали мы с Ларри.
38
У меня нет здесь возможности обрисовать вам подробно ни эсхатологические представления этих людей, ни составить каталог пантеона их богов. Сийа и Сийана символизируют мировую любовь. Ритуал поклонения этим богам, однако, совершенно свободен от унизительных обрядов, которыми обычно изобилуют любовные культы. Жрицы и жрецы этих богов проживают в том огромном храме с семью террасами, сторона которого, обращенная к воде, представляет собой джетовый амфитеатр. Священным изображением Сийа и Сийаны служат хрустальный глобус и две устремившиеся ввысь фигуры на нем. Они символизируют собой человеческую любовь, ибо ноги их прикованы к земле, а глаза устремлены к звездам. Я никогда не слышал, чтобы в Мурии упоминали рай и ад, или же какие–нибудь другие, эквивалентные им понятия — если не считать, что владения Сияющего Бога служат собирательным образом сразу и того и другого. Над этими богами находится Танароа. Этот очень далекий и уже почти позабытый бог по–прежнему считается создателем и властителем всего сущего, персонифицируя собой первопричину создания мира — божество, которое сотворив мир, потом устранилось от управления им, передав эти функции другим богам. Кажется, бог Танароа являлся одним из ключевых пунктов в вероучении солдат Мурии — наш Радор с его почитанием Древних Богов был исключением. Как бы то ни было, но это далекое верховное божество вызывало у иуриан при упоминании его имени всплеск неподдельного религиозного восторга. Я нахожу сей факт исключительно интересным, ибо он прекрасно иллюстрирует мою теорию, которую я сформулирую в излюбленном для меня виде математической формулы: сила притяжения между богами и человеком возрастает равномерно и пропорциональна квадрату расстояния, разделяющего их. (У. Т. Г)